Я, кажется, хотел представиться вам каким-то именем. . . своим ли? Наверно, нет, мое имя всем казалось невзрачным или встречалось слишком часто. Я бы взял псевдоним, звучный и сильный, полный энергией жизни, такой, чтобы вы запомнили его навек, чтобы каждый, услышав, запомнил и, произнося его, трепетал.

Я бы назвался так, чтобы понравиться вам, я бы назвался великим именем, я бы назвался так, чтобы вершить великую историю великого человека. Мне думалось, я имею на это право - рассказать о себе ярко.

Однажды у меня была привычка записывать свои мысли, но, едва ли, они были фундаментальными или хотя бы полезными. Что же я писал? Скорее всего, что-то деструктивное для сознания мудрого человека, что-то детское и незамысловатое. Не думаю, что в моих дневниках того времени можно найти задатки гения. Однако, помнится, я хотел связать жизнь с писательством, но мне кто-то сказал, что я не обладаю необходимыми данными. Вероятно, меня назвали бесталанным, и я, будучи достаточно разумным, забросил эту детскую мечту.

Пару дней назад я проснулся с мыслью о том, что мне наконец-то есть, что рассказать миру, мне даже показалось, что я достаточно трезво мыслю, здраво рассуждаю и оригинально излагаю своё мнение. Я немедля задал себе самые важные вопросы. Какой стиль написания больше всего понравится публике? Стоит ли бояться осуждения? Каким именем назваться в этот раз, чтобы люди его приняли? Затем одно событие, один образ, один человек подарил мне осознание того, что вы можете называть меня как угодно: Эдвард, Каспар, Жан, Серафим, Эмиль - это не важно, ведь вы и вовсе не запомните, кто я такой. Я могу зваться Александром Македонским, но это не изменит того, что я не создатель мировой державы, я могу проявить ужаснейшее из кощунств и назваться Господом Богом, однако я не сотворил этот мир. А что же я создал? Создал ли я хоть часть себя или за меня это сделали другие? Что же я хочу поведать?

Так вернемся же в то время, когда я еще был свято уверен в том, что сам принимаю свои решения, строю свой характер, являюсь чем-то. . . индивидуальным и самодостаточным.

***

Я сидел в своем небольшом полупустом кабинетике, который зачастую был плохо освещен, мой стол был привычно завален кипами белых бумаг с напечатанными текстами, которые у меня вошло в привычку не читать, разве что заголовки могли удостоиться такой чести, как мое внимание. Я подписывал то, что приносили на подпись, а содержание меня едва ли интересовало, за меня их уже кто-то проанализировал и признал достойными или же недостойными, мое разрешение - лишь формальность.

Работал я на небольшом предприятии, скажем, “К” и являлся, как это сейчас модно говорить, “главным менеджером по продажам”. . . - так я говорил людям, которые не связаны с моей работой, и им нравился этот ответ, а я так любил верить в свои собственные такие сладкие слова. В реальности, которую я подавал очень завуалировано, я был помощником помощника главного управляющего по продажам, но кого волнуют эти бесполезные уточнения, которые к тому же не вызывают никакого восторга у окружающих?

Устраивала ли меня моя жизнь? Да, вполне… ведь когда-то я всего-лишь носил кофе помощнику помощника управляющего, а сейчас на моем месте кто-то другой, кто-то, кого я уже перерос. Я расту аккуратно, так, чтобы не было больно падать, чтобы не было необходимости бояться упасть.

Вечерами в своей уютной квартирке я смотрю новости и фильмы по каналу, название которого я так и не запомнил за столько лет, но если спросят, утверждаю, что уже несколько дней не отрываясь читаю самую занимательную книгу в своей жизни. Знали бы вы, сколько у меня этих “самых занимательных” книг было за последний месяц…

По выходным навещаю родителей за городом, но не нахожусь в гостях более чем два часа, ведь последние лет пять они не перестают утверждать, что я изменился, что мои глаза не горят, что они больше не видят “своего мальчика”. А я не знаю, кем был “их мальчик” и в чем же он меня так превзошел.

По моему разумению и по разумению каждого, я жил так, что меня нельзя было осудить. Одевался строго, но не броско, не делал резких заявлений, смеялся над приемлемыми шутками, учтиво приветствовал начальство, не вел разговоры о политике и религии, работал в отведенное время, и каждый говорил: “Этот молодой человек весьма умен и неплохо воспитан”. Что же они, родители, хотели во мне найти? Раз общество полностью устраивал мой образ, вероятно, они просто ошибались. . .

О чем я мечтаю? Однажды стать помощником управляющего, говорят, на этой должности и зарплата вдвое выше, и подчиненных больше, ходят слухи, что даже ответсвенность не так высока, и самое главное - объем работы почти не меняется. Вероятно, однажды моя мечта сбудется, и в этот день я пойду отмечать повышение в свое любимое кафе, тоже не вычурное, спокойное.

А любовь? Да, вероятно, я был влюблен, в девушку с моего предприятия и мог смело называть ее “своей”, “милой”, “любимой”, называть так, как обычно нравится девушкам. Мое чувство было спокойным, без ураганов, я мог дышать, когда находился рядом с “дамой”, мое сердце не билось так, словно готово кинуться к ней, нет, я говорил с ней не запинаясь, я любил проводить время в компании избранницы, мне не претило ее общество, и внешность моей фаворитки была вполне недурной. Я дарил ей цветы на каждый праздник, но не более того, мы делили счёт в ресторанах, потому что это было практично и разумно. В присутствии наших знакомых я был с девушкой особенно любезен. На предприятии говорил и улыбался ровно столько, чтобы это не мешало работе.

Я любил без вспышек чувств, как будто обуздал в себе нечто, поступал так, как того требовала от меня ситуация, и был этим, несомненно, горд, я жил и решительно не стремился ничего менять. Бывало, сидя в кабинетике, смотрел в окно, которое с радостью бы не протирал, если бы ко мне не заглядывали “гости”, и размышлял.

· Прошу прощения, - услышал я женский, строгий голос, - вас требуют помощник управляющего и управляющий, говорят - необходимо обсудить проект с партнерами из-за границы.

Я как будто очнулся и осознал, что на момент появления строгого голоса, я, ответственный сотрудник, как последний лодырь и лентяй мечтательно смотрел в окно. Холодок пробежал по моему телу. Что. . . что, если она пойдет разговаривать со своими коллегами по отделу и. . . и заикнется о том, что я неразумно трачу рабочее время? Я прослыву бездельником. Ох, что же обо мне будут говорить? Было необходимо реабилитироваться в глазах этой строгой дамы, имя которой я, право, забыл.

· Сию же секунду буду! - улыбнулся своей отработанной улыбкой.

***

На следующий день я отправился в загородный домик навестить родителей, как и в прошлые выходные, недели, месяца и годы. Остановившись на небольшой парковочной площадке, немного заросшей травой, я вышел из машины и направился к входной двери. Дальнейшии действия были похожи на сцены, снятые по сценарию, сцены, которые повторяются каждый раз, стоит мне появиться в отчем доме: мама обнимала меня так, будто встречает с войны, отец смиренно пожимал руку, покуривая сигарету, читая очередную книгу с кружкой черного кофе в руках. Затем следовал поздний завтрак или ранний обед, вопросы о работе, моей избраннице, планах…все как у всех, но знал бы я, какие виды на меня имел этот день.

Прошел час моего пребывания, я смотрел на наручные часы и думал, сколько еще приемлемо пробыть тут. Я услышал голос мамы из другой комнаты, она просила меня помочь ей с чем-то, сейчас толком и не помню чем. Зайдя в светлую комнату, обставленную цветами, на тумбочке рядом с родительской кроватью я заметил обрамленную фотографию, с которой властно взирали зеленые глаза.

· Почему вы с папой оставили ее, а не заменили на мою новую фотографию? - я был немного удивлен.

· Не знаю, милый. . . она какая-то душевная, - мама удалилась перебирать постиранные вещи.

Смешные люди. . . Я не мог отделаться от ощущения, что для них существовал тот, семнадцатилетний я, которого они похоронили и память о котором свято хранят, а я, я - лишь друг его детства, который чем-то отдаленно напоминает любимого сына и может рассказать об их общем прошлом, о котором погибший уже не сможет ничего поведать.

Я медленно, словно крадучись, подошел к фотографии, скептически взглянул на нее и с отвращением сжав пальцы вокруг рамки, поднес образ мальчишки ближе к лицу. Хочу сказать, что не понимаю, чем этот образ так цеплял, но…

Взлохмаченные волосы, дерзкий, живой взгляд зеленых глаз, которые как будто насмехались надо мной, самоуверенная осанка, приподнятый подбородок, наивная улыбка, приподнятая правая бровь - нечто львиное было в этом мальчишке, нечто на грани безумства. Увидь я такого в жизни, сказал бы: “Взбалмошный, самоуверенный хам, чудак”, - и со мной бы многие согласились.

Я перевел взгляд на зеркало, висевшее слева от меня. Да, пожалуй, во мне не осталось ни капли от него. Он - буря, смерч, все мировый котострофы, а я был штилем, во мне все было так уравновешенно и понятно. . . за это меня и уважали, доверяли, потому что не боялись вспышек …

· Милый, я тут нашла… - меня резко вырвали из мира, в который я невольно погрузился, я очнулся и от неожиданности уронил фотографию надменного мальчика.

Рамка столкнулась с паркетом, по стеклу побежали тонкие трещины. На секунду повисло молчание, полное замешательства.

· Хорошо, что у меня где-то была еще одна рамка… - начала мама, а в ее руках я заметил какой-то невероятно знакомый блокнот: черный переплет, пожелтевшие страницы

· Что это? - спрасил я, указывая на предмет.

· А, это… - мама как будто проверила, находится ли блокнот в ее руках, - твой дневник. . . не помнишь?

Я припоминал, мне доводилось писать, однако, я был уверен, что моих записей уже не существует…

· Я думал, его уже давно выбросили, - я посмотрел на желтые страницы, заполненные моими детскими мыслями и подростковым максимализмом.

· Я и забыла о его существовании, - посмеялась мама. - Помнишь, как ты меня не подпускал к нему? Право, иногда я была уверена, что там кроются тайны мировых заговоров! - пошутила она и протянула мне дневник, - возьми, думаю, тебе должно быть интересно…

· Нет! - как-то слишком резко ответил я. - Я хотел сказать, можешь смело выбрасывать

· Не говори глупостей! - мама почти рассердилась и вышла из комнаты, буквально вложив мне в руки тетрадь.

***

Я боролся с искушением открыть ящик Пандоры - мой дневник, который я вел около пятнадцати лет назад. Я не хотел погружаться в мысли того человека, который ровным счетом ничего не смыслил в жизни, я не хотел его понимать. Я так плохо помнил события тех лет, которые постарался тщательно вычеркнуть, и в то же время мне так хотелось узнать, чем же жил этот надменный малый с наивной и одновременно дерзкой улыбкой.

Возможно, я был романтиком без капли рассудка, вероятно, был авантюристом, обреченным на порицание, был эгоцентричен и мечтателен. Кажется, я был влюблен в поэзию, разрушающую все реальное, и философию, заставляющую анализировать реальность. С годами я искоренял в себе это, и вот. . .

И я открыл первую страницу. . .

“ Я не знаю, кто ты, тот человек, который это читает сейчас. Кем я тебе прихожусь? Но с этой страницы ты погружаешься в мою жизнь. . . честную или нечестную, ты можешь решить для себя. Может, тебя поразит моя мудрость или глупость. Будешь ли ты меня обожать или возненавидишь? В целом, для меня это не имеет никакого значения. Здесь я буду собой, буду неприкрытой душой, здесь я не глумлюсь над чувствами и не скрываю их. Пока я веду этот дневник, я строю и меняю себя. Может, однажды я поменяю этот мир. Идем за мной, если не боишься, что затянет слишком сильно. . . ”

“16 февраля.

Сегодня внезапно осознал, о чем мечтаю…

***

“20 марта

Ах, мой друг, ты бы знал, как я счастлив!

Я желаю тебе это почувствовать хотя бы раз в жизни, нет, лучше тысячи и тысячи раз…

***

“15 апреля

Пластилиновые человечки

Я не склонен ненавидеть. Да, я не испытываю этого чувства, но мне знакомо нечто иное, чувство пострашнее - отвращение. Ненавидеть мы можем великих, сильных, ненавидеть мы можем тех, кого любили, тех, кто нас чем-то затронул, сделал больно или превзошел. А отвращение. . . оно едкое, оно слизкое, оно мерзкое, мы испытываем его к чему-то мелкому, чему-то слабому и недостойному.

Я называю их - пластилиновые человечки. Почему? Они мягкие и покорные, они - материал, которому можно придавать любую форму сотни и тысячи раз, а они будут только думать, как поддаться, как стать еще покорнее. Они боятся рисковать, ведь риск может разрушить весь фундамент, на котором они стоят.

Они - марионетки, куклы с приземленными мечтами, теряющие себя средь мнений, они думают, как им велели думать, смеются и “любят” по заказу своих кукловодов. А в этом мире каждый - их кукловод. От ощущения собственного ничтожества они позволяют любому быть им судьей. Желание угодить заставляет их стать ничем иным, как просто субстанцией, исполняющей приказы и испытывающей гордость за то, что их сочли “достаточно умными”, “весьма воспитанными”, “вероятно, перспективными”,вечно согнутые в учтивом поклоне, они думают, их любят за покорность, которую они называют вежливостью, а их таким образом просто удобно держать рядом, удобно сделать из них любую модель, которой можно управлять. Пластилиновые люди.

Я захлопнул тетрадь. Посмотрел на часы. Сегодня я задержался дольше обычного, подошел к отцу, привычно пожал руку, привычно поцеловал маму.

· Мне пора. . . . Я, пожалуй, заберу дневник, если не возражаешь.

Подробнее читайте на vesti.lv ...

127 +