Иногда я представляю, что я Писатель. Для меня это не просто обозначение статуса или рода занятий, но образ, который я постараюсь описать. Писатель - это когда игривые солнечные лучи, запутавшись в льняной занавеске, веселыми бликами прыгают с настольной лампы на графин с водой и обратно, исполняя загадочный танец.

Есть в этом танце какая-то стройность, ритм, известные лишь самим танцорам: тем прекраснее их движения, исполненные таинственного смысла. Писатель любуется этой картиной, и, подперев рукой подбородок, задумчиво перебирает клавиши - выходит что-то вроде "рдаовдало. . . дддлдол. . . ыоапшв. . . ". Смотрит на экран: "радовало. . . долго. . . выпавший. . . ". Вдох - и еще, еще… Воздух пресытился теплом, и это самое тепло теперь мягкими волнами щекочет предплечья, ключицы и лоб Писателя, и его окутывает сиреневое облако-наваждение. Вот занавески взлетели с очередным порывом ветра - блики закрутились и снова прыгнули: на этот раз они украсили краешек подоконника и лазурные крылья бабочки, что случайно впорхнула через открытую форточку. В голове у Писателя творческий беспорядок, и эта бабочка, то есть цветок (а может, фея?), закручивается в водовороте потока сознательного и бессознательного, и, вместо того, чтобы упасть в пропасть, как это обычно и происходит (но только не у Писателя), претерпевает хаотичные метаморфозы. Вот она уже совсем не цветок, и крылья феи-волшебницы вдруг изгибаются и заполняют собой все пространство вокруг - и перед Художником, то есть Писателем, уже волнуется изумрудное с фиалковым море, а кромка белоснежной пены переливается и сверкает. "Какое море ласковое сегодня", - думает Писатель, - "клсоалвео". . . Еще одна строчка-орнамент.

Иногда я пишу. Пишу стихи. Это сквозь пробоины сознания сочится злоба, зависть, гордость, снова злоба, потом боль. Испачканные, изрубленные грязно-черными строчками листы раскиданы по полу: это Я танцую. Прыгаю в бешеном ритме среди пляшущих теней, и мое лицо режет страшная улыбка. Ничего не вижу. Темно. Скоро все проходит, и я, очнувшись от забытья, вскакиваю и бегу запереть дверь изнутри. Кружится голова. На ручке след от мокрой ладони. Выдох. Ну и беспорядок… Поднимаю грязный клочок бумаги, порванный, мокрый, скомканный, растоптанный задохнувшийся. Лицо непроизвольно скривилось: ну и гадость! Ничего не поделаешь, убирать придется. Засучив рукава и то и дело подавляя приступы рвоты, аккуратно собираю мусор. Один исковерканный листик, еще один, и еще. Помещение постепенно принимает прежний вид, и все, что осталось от недавнего безумия, - неприглядный серый ворох бумаги посреди комнаты. Люблю порядок: он преображает жизнь.

Есть у меня карман на груди. Если честно, не знаю, откуда он взялся, просто был там и все. Он зашит в подкладке, и ни одна живая душа никогда не видела его. Ха-ха! Шах и мат, Вселенная! Ты сама подарила мне тайну, которая сделает меня сильнее многих. А впрочем, откуда мне знать. А вдруг у других тоже есть карманы, да еще и побольше моего? Это уже неважно. Главное, что у меня есть мой драгоценный карман. Сижу на коленях возле кучи мусора. Беру первый попавшийся листок. Невольно проскальзываю взглядом по первой строчке: “Любовь…”. В эту секунду мне стало даже как-то жалко себя. Горло словно сдавило холодными тисками и где-то под грудиной пробежал холодок. Не читать! Сворачиваю - и в карман. Следующий. Механическая работа. Вот и все. Карман, правда, немного потолстел, но это едва заметно. Зато в комнате теперь чисто, и, наконец, можно открыть дверь. Теперь я дочь, сестра, подруга, ученица.

. . . Сегодня я проснулась раньше обычного. Тонкие полоски света, прорезавшиеся через жалюзи, расчертили одеяло на лоскутки. Я высвободила руку и подняла кверху ладонь: теперь полоски изогнулись и легли кривой штриховкой от запястья к пальцам. В ложбинках между костяшками они как будто прогибаются книзу, а потом выныривают и очерчивают симметричный полукруг. Даже не вспомню, что мне снилось, наверное, ерунда какая-нибудь. Пора бы встать. Берусь за ручку, приделанную к стене над головой и с тяжелым вздохом перекатываюсь на бок. Еще одно усилие - и я сижу. Раскачиваюсь на кровати, отталкиваюсь, встаю на ноги. Что-то тяжеловато сегодня. Ничего, обычно это проходит через пару дней, надо перетерпеть. Собираюсь, завтракаю. Застегиваю куртку, подмигиваю себе в зеркале, беру рюкзак на одно плечо и выхожу на ули… Стоп. Да что такое? Вы-хо-жу на у-ли… Черт! Что со мной? Или это дверной проем сузился за ночь?! Я поворачиваюсь, уж-ох-ыв ан уц-ил… Безрезультатно. Я просто не помещаюсь в дверь. Вот уж не думала, что однажды окажусь взаперти по такой занимательной причине. И, самое главное, ума не приложу, как это возможно. Это начинает раздражать. Необходимо срочно найти выход. 9:15 утра.

16:43. Солнце спускается ближе и ближе к горизонту, и его розовые лучи, проникая через разбитое стекло, раскрашивают края мелких сломов всеми цветами радуги. Вот под потолком закружились искристые пылинки, и, описав в воздухе закрученную восьмерку, вновь улеглись на пол, покрытый обломками серой штукатурки. Ворвавшись через окно, порыв ветра скользит вдоль стены, то поднимаясь, то опускаясь, и от его ласковых прикосновений тихо шелестят оторванные уголки обоев. Кап! - кухонный кран роняет на пол одну-единственную сверкающую в лучах закатного солнца слезинку. У меня слез больше нет. Я сижу на полу перед большим зеркалом. На лице пролегли продолговатые мягкие тени, и теперь глаза как будто кажутся больше. Я не понимаю. Как я могла не замечать этого? На моей груди - большой тяжелый ком. Он тянет меня вниз, заставляет спину горбиться и не дает дышать. Анфас он почти не виден, но стоит мне повернуться немного - и контур моего тела принимает неестественно и страшно искривленные черты. Оказалось, все так просто. Я поворачиваюсь и не могу оторвать взгляда от своего отражения. Смотреть на свое изуродованное тело доставляет мне мистическое и дикое удовольствие. Я знаю, уже нельзя вернуться. Вернуться назад в ту жизнь, которую я себе устроила. Есть лишь возможность будущего, пугающего неизвестностью. Скрипит рвущаяся ткань - наблюдаю с опустошенным спокойствием: “ты никогда не будешь готов…”. Солнце уже спряталось за темно-серые крыши зданий, и светло-голубой с розовым небесный купол уступает место ночному, антрацитовому. Я медленно поворачиваюсь и осматриваю место, в которое попала. Измерения стираются, и мне кажется, что я плыву по морю беспорядочных пятен и звуков. Здесь все мои тени. Они совсем не пугают меня. Я протягиваю руку и выхватываю из потока исписанный листок бумаги - грязный, помятый и оборванный - и тотчас движение прекращается. Все застыло, как будто и не было того бешеного вихря, в котором секунду назад слились все мои стихи-калеки. Я с удивлением обнаруживаю, что от листка, что я держу в руке, тянется тонкая паутинка к другому, а от него - к следующему. Их тысячи, тысячи тысяч. Впереди много работы.

Подробнее читайте на vesti.lv ...

64 +