фото показано с : vesti.lv

Первая мировая война нанесла огромный ущерб курорту, а последующие события на долгие годы отделили его от России«Сезон был исключительно удачен. Была на редкость жаркая погода. Наплыв приезжих из Петербурга, Москвы, со всех концов России, даже заграницы был чрезвычайный.

Шли рижская олимпиада и гонка на реке Аа. С утра до поздней ночи весь пляж наполнен был нарядною и оживленною толпой, кабинками, купальщиками, купальщицами. В песке возилась детвора. Фланировали щеголеватые морские офицеры стоящей в Риге крейсерской эскадры. Из эдинбургского курзала доносились звуки модного «Пупсика». Был полон морской павильон, и на скамейках ворковали пары. А на площадке под открытым небом вальсировали барышни и молодые люди и сыпался дождь серпантина и конфетти», - вспоминал офицер Усть-Двинской крепости Георгий Гончаренко лето 1914 года, которое навсегда изменит привычный мир жителей Российской империи. Всего через каких-нибудь шесть лет сам Гончаренко станет русским эмигрантом, переквалифицировавшись в рижского поэта и журналиста Юрия Галича.

Последнее мирное лето

В тот роковой год на Рижском взморье отдыхал с родителями будущий писатель Владимир Варшавский, который после революции тоже покинет Россию, но уедет не в Латвию, а в Европу, затем в США. До войны его семья регулярно приезжала из Москвы на наш курорт. Владимиру в 1914 году 8 лет: маленький, коренастый мальчик в полосатом купальном костюме, каких больше не носят, копает лопаткой песок на пляже. Рядом с ним гувернантка Фани Семеновна. Ни Владимир, ни Фани Семеновна, ни мать мальчика, ни его отец - известный московский журналист, приезжавший на взморье лишь навещать свое семейство и уезжавший обратно в Москву или в командировку за границу, не знали, что мирная жизнь подходит к концу и вскоре вместо марша из популярной французской оперетты «Пупсик» зазвучит марш «Прощание славянки».

Но пока еще июль, Фани Семеновна не купалась в море, а принимала ванны в купальне, в Бильдерлингсгофе. Купален, стоящих на сваях и выкрашенных в разные цвета, так много, что они убегают вдаль и тают в молочно-голубом сиянии моря. Мальчик просит у гувернантки идти все дальше и дальше, чтобы дойти до самого конца пляжа, но пляж как будто бесконечен и конца у него нет. Другой излюбленный маршрут - устье реки со смешным для всех приезжих названием Аа. Здесь обитают латыши-рыбаки, поэтому на берегу много лодок, сушатся сети, коптится рыба.

Однажды, когда из Москвы приехал папа, Володю повезли в Ассерн, и тот показался мальчику куда больше и наряднее Бильдерлингсгофа, где московское семейство снимало дачу. На пляже, над праздничной толпой медленно вращалось огромное колесо с подвесными корзинками. Возносясь в небо, сидевшие в этих корзинках люди на глазах уменьшались. В голубой вышине их лица становились едва различимыми. «Как они не боялись? - изумляется мальчик. - Так высоко!» После пляжа все пошли в ресторан. Столики в саду, под открытым небом. На дорожках - цветной гравий. Среди клумб - стеклянные шары, глиняные гномы в красных колпаках. Играет музыка. К столику, улыбаясь золотыми зубами, подошел господин во фраке. Папа мальчика называл его херобер. Херобер был любезен и приветлив, официант услужлив, еда вкусной.

А потом на железнодорожной станции Ассерна мальчика поразила еще одна бесконечность: линия накатанных добела рельс, которые словно перегоняя друг друга, уходили вдаль, в Тукум. Володя видел Тукум на карте. «Но что за Тукумом? - мучился он вопросом. - Там, может быть, конец света, что-то таинственное, невообразимое: рубеж, за которым даже не пропасть, а совсем ничего нет: ни земли, ни неба». Мальчик впервые почувствовал отчужденность от мира. Но наступил новый день, опять солнце, песок, пляж:

«- Объявлена война, - сказала маленькая девочка, с которой мы играли на пляже. Я почувствовал к ней уважение: она умнее меня, гораздо больше знает. Так бойко перечисляла: Франция, Сербия, Англия, Австрия. Я не знал, что на свете так много стран. Я спросил: «Кто сильнее?» Мне казалось несправедливым, что все против Австрии. Досадуя на мою непонятливость, девочка сказала, что на стороне Австрии Германия, которая тоже очень сильная. Теперь я понял: за Тукумом вовсе не конец света, а Германия и другие страны.

На следующий день, возвращаясь с пляжа, мы увидели - на опушке леса стоит солдат с ружьем. Он был одет совсем так, как я видел потом на картинках в журналах: во всем новеньком и зеленом, в красивых черных сапогах. Через плечо скатанная шинель. Назвав его служивый, Фани Семеновна спросила у него, что слышно о войне. Сняв фуражку и утирая со лба капли пота, он, словно оправдываясь, сказал: «Очень жарко». Восхищенно рассматривая штык на его ружье, котелок, подсумок, патронташи, я все-таки чувствовал разочарование. Мне казалось, он не русский: ни бороды, ни усов, синие бритые щеки. Верно, латыш или рижский немец. И русские солдаты должны быть богатырского роста, а он даже немного ниже Фани Семеновны. И все-таки я смотрел на этого озаренного закатным солнцем солдата с таким восхищением, будто он стоял на опушке бессмертного райского сада. Это было главное в детстве - волшебная свежесть всех впечатлений. В те годы мир казался мне таким же прекрасным и совершенным, каким его видел Бог в первые дни творения».

Мальчик взглянул на красные прибалтийские стволы сосен и сказал Фане Семеновне: «Может быть, и здесь будет бой». Она рассердилась: «Наши никогда не допустят сюда немцев». Гувернантка не поняла мальчика. Он знал, что Россия - самая великая страна, всегда воюет за правое дело и русские всех сильнее и храбрее, всегда всех побеждают. Мальчик не сомневался, что русские и теперь победят, но… ему так хотелось увидеть войну. Он думал: «Пусть немцы сюда придут, пока мы еще не уехали, и я увижу бой, а потом русские их прогонят».

Немцы пришли на Рижское взморье, но мальчик этого не увидел: сразу после объявления войны, не дожидаясь конца сезона, семья Варшавских ухала в Москву. На вокзале в Риге пришлось долго ждать: поезда были переполнены, билетов не достать, люди ехали на подножках, на прицепах, даже на крышах вагонов. Мальчик обратил внимание, что эти люди выглядят иначе, чем папа и все его знакомые мужчины: не пиджаки и крахмальные рубашки с галстуками, а косоворотки; не башмаки, а высокие сапоги; не чемоданы и портпледы в руках, а узлы, деревянные сундучки, корзинки. Эти необычные люди пели, кричали «ура», махали картузами. Фани Семеновна сказала, что это мобилизованные. Они едут на войну…

На линии фронта

«Словно прекрасные жемчужины, нанизанные на одну нитку, тянутся вдоль пляжей, сверкая с моря, знаменитые курорты - Добельн, Ассерн, Кеммерн, Майоренгоф и Шлока. Вот за теми каштанами, что согнуты ветром, за пляжными киосками, где еще недавно торговали мылом и полотенцами, мороженым и шипучей водой «Аполлинарис», - сейчас здесь раскисли под дождями вдруг ставшие неуютными санатории и кургаузы, затихли хрупкие раковины павильонов для музыки, для флирта, для осторожных первых поцелуев… Все кончилось! И растеряны в панике игрушки детей на песке; море еще иногда бросает на берег забытые зонтики приезжих дачниц и шлепанцы петербургских сановников… Германский снаряд взрывает горячие пески штранда, гаснут с моря теплые искры купален… Спасайтесь!» - так описал Рижское взморье в годы Первой мировой войны Валентин Пикуль в своем историческом романе «Моонзунд».

Моонзунд - это залив, соединяющий Финский и Рижский заливы. Именно в этом заливе проходили военные сражения, и это напрямую затронуло Рижское взморье. «Осенью 1915 года немцы подошли к рижскому штранду и были недалеко от Кеммерна, мы взяли Кеммерн, нам удалось выбить и приостановить наступление на Ригу», - писал Александр Колчак, который тогда исполнял обязанности командующего минной дивизией в Рижском заливе. Именно за эту военную операцию в Кеммерне Колчак получил первую высшую боевую награду - Георгиевский крест.

На курортных станциях стояли броневики, на перронах сидели солдаты, в заливе находились миноносцы и подводные лодки, Кеммерн несколько раз переходил то в руки немцев, то в руки русских. Знаменитый грязевый курорт, на котором в последнее предвоенное лето отдыхало 8300 человек, почти полностью сгорел. Сильно пострадали и другие дачные поселки, особенно Дуббельн: сгорел знаменитый концертный зал Горна, в котором любили слушать музыку писатель Иван Гончаров и маленький Осип Мандельштам, пробиравшийся туда зайцем. Сгорел роскошный курортный дом в итальянском стиле, где останавливались самые богатые отдыхающие. Сгорели многие дачи.

«Покойники» на взморье

В начале 20-х годов Рижское взморье уже не российский, а латвийский курорт. Пока сохранились старые немецкие наименования, но от прежней роскоши мало что осталось - пройдет еще лет десять, пока дачное место будет полностью восстановлено. Перед началом летнего сезона 1922-го корреспондент рижской газеты «Сегодня» совершил поездку от реки Аа до Ассерна:

«О том, что представляет собой Рижское взморье четыре года назад, можно судить, стоит только пройтись от Дуббельнского вокзала до конца Ассерна. Здесь вы еще найдете целое кладбище дач. Еще в Дуббельне вы увидите несколько таких покойников. Остались лишь стены: нет ни окон, ни дверей, балконы и лестницы провалились, сквозь крыши видно чистое голубое небо. За Дуббельном начинается, так называемое артиллерийское пространство. В 1916 году здесь были установлены русские тяжелые батареи, им нужен был угол для обстрела, и артиллерийский полковник одним росчерком пера превратил громадное дачное пространство в пустыню. Срубались не только вековые сосны, срубались сады, сжигались десятки и сотни дач. В течение нескольких недель с раннего утра до поздней ночи работали специальные команды, вырубая уютные уголки. Реяли аэропланы, и бесконечные полки тянулись в кеммернский район».

Но взморье начинает отстраиваться заново. От самой реки Аа вплоть до Дуббельна уже не найти ни одной разрушенной дачи, отмечает корреспондент, на месте старых развалин выросли хорошенькие виллы, поднялось даже несколько солидных каменных домов. У железнодорожного полотна в Дуббельне появилось здание новой гимназии, но выходишь на пляж - тишина и пустота. До Карлсбада - опять одни руины. Зато в Карлсбаде много покрашенных и обновленных домиков. Здесь разрушенная дачка уже редкость. В Ассарне опять разрушения: «По оставшимся старым башенкам и стенам можно судить о том, как уютно текла здесь жизнь десять лет назад, как хорошо строители умели выбирать места для дач, какие сады и парки остались вокруг развалин. Пышно цветет махровая китайская сирень, кружит голову запах цветущих лип».

Заглянул корреспондент и на старое ассернское кладбище, где покоятся бывшие владельцы взморья, где находятся фамильные склепы богачей и состоятельных крестьян. Здесь растут могучие ландыши и «жирная ярко-красная земляника», а на краю кладбища целое море почерневших безымянных крестов - воинов погибших в войну. На крестах нет ни имени, ни полка.

Дача для коммунистов

В 1925 году началось переименование курортных поселков: все они получили латышское звучание, что, конечно, вызывало массу споров и недовольства со стороны местного немецкого и русского населения. «Эпидемия переименований у нас не слабеет - очередной жертвой этой болезни должна сделаться станция Буллен на Рижском взморье, ее кто-то решил перекрестить в Лиелупе, - писал в 1924 году журналист Борис Шалфеев. - Какую практическую цель преследует эта реформа? От нее выигрывают лишь те, на долю коих выпадает работа по перекрашиванию станционных вывесок. Термин «Буллен» упоминается уже в 15-м веке…»

Вскоре курорт окончательно перестанет быть частью Риги и получит статус города. Изменится и карта взморья: молодая республика начнет уничтожать следы своей немецкой, а потом и русской истории. Появятся новые названия поселков и станций. Некоторые совершенно непохожи на прежние, но Булдури, Майори, Дубулты, Кеммери и Слока сохранят связь со своими историческими прототипами. Лишь сам курорт до 1959 года по-прежнему будет именоваться Рижским взморьем.

Интересно, что в самом начале 20-х годов российская элита по-прежнему приезжает отдыхать на Рижское взморье. Это уже не купцы и дворяне, а большевики - соратники Ленина. Как-то попались сведения о том, что в начале 20-х годов на нашем взморье отдыхала даже сестра Ленина, но подтверждению этому факту я не нашла. Хотя это могло бы быть: оказывается, с 1921-ого по 1923-й на Рижском взморье работал советский дом отдыха для работников ЦК. Группа российских историков недавно опубликовала статью о том, как советские вожди лечились и отдыхали в 1920-е годы: самыми востребованными местами отдыха были, конечно, Кавказ и Крым, но и заграничные курорты большевики тоже посещали. В Эстонии и Латвии ЦК РКП(б) содержал два своих дома отдыха - в Риге и Ревеле.

«Автором идеи обзавестись собственной базой отдыха на Рижском взморье стал известный своими авантюрными замашками большевик Яков Ганецкий. 16 мая 1921 года полпредство РСФСР в Латвии направило в ЦК РКП(б) такую вот записку: «Уважаемые товарищи! Согласно вашему указанию, я подготавливаю в Риге на взморье дачу - дом отдыха для приезжающих ответственных товарищей. Приезжать могут товарищи исключительно с разрешения ЦК».

Ганецкий прислал смету, рассчитанную на четырехмесячное пребывание на 30 и 50 отдыхающих. В смету входило не только содержание одного человека в месяц - 4500 рублей, но и щедрое единовременное пособие каждому в 10 тысяч плюс месячные расходы в 6 тысяч. Смету в Кремле утвердили. По курсу сегодняшнего рубля содержание «коммунистической дачи» обходилось госказне в полмиллиона рублей. Вот только почему-то с простынями и наволочками большевик Ганецкий не смог решить вопрос: в письме он отмечает, что «все товарищи, едущие в Ригу, должны обязательно иметь с собою постель». Дома отдыха в бывших губерниях просуществовали недолго. В Ревеле только год, в Риге три года. Дороговато выходило.

Интересно, где располагалась эта «красная дача»? В статье об этом не сказано. Может быть, кто-то из верных ленинцев оставил воспоминания об Рижском взморье начала 20-х годов? Нахожу любопытные свидетельства в воспоминаниях Анастаса Микояна - известного кремлевского долгожителя. Он пишет, что в 1922-м во время одной из бесед Сталин обратил внимание на его болезненный и исхудавший вид. Микоян пояснил, что переболел воспалением легких. Сталин предложил поехать на месяц в дом отдыха ЦК на берегу Балтийского моря недалеко от Риги: «Там хорошее питание и спокойная, размеренная жизнь, там можно быстро подлечиться».

«В ту пору дом отдыха принадлежал консульству РСФСР в буржуазной Латвии, с которой у нас установились тогда нормальные дипломатические и торговые отношения, - вспоминал А. Микоян. - Отдыхало не больше двадцати работников из Москвы и Петрограда. Сосновый лес, высоченные сосны, стволы которых испытали силу балтийских ветров. Смотришь на них и чувствуешь какую-то особую мощь и силу. Рядом с домом - песчаный пляж. Но купаться в море не пришлось: стояла холодная погода. Тишина и покой, мягкий климат, свежий воздух, обильная еда, крепкий сон и длительные прогулки помогли мне: вскоре я почувствовал себя окрепшим».

А вот еще одни мемуары, в которых названо и точное месторасположение дачи. Мемуары принадлежат советскому дипломату Александру Бармину, который, узнав о сталинских процессах 1937 года, остался за границей. В 1922-м он работал секретарем российской миссии в Латвии. После голодной России его поразила чистота и ухоженность Риги, ее красивые витрины, аккуратно замощенные улицы и ярко раскрашенные дома. В здании советской дипмиссии были зеркала и дорогая мебель. А какой завтрак! «Здесь я впервые попробовал кофе со сливками, роскошь, которую я воспринял со смешанным чувством тревоги и печали», - писал Бармин в мемуарах.

Бармин упоминает и правительственную дачу - «в районе Майоренхофа, довольно близко к Риге». Дипломат перечисляет тех, кого он там встречал: министр иностранных дел Максим Литвинов, который привозил туда свою семью из Лондона, редактор газеты «Известия» Юрий Стеклов, историк Николай Суханов, а также Файзулл Ходжаев - коммунистический лидер Узбекистана. Латвийская полиция пристально следила за домом отдыха. По словам Бармина, советские дачники проводили свои вечера с пением революционных песен, а полицейские считали, что это пение было очень опасным признаком, и миссию постоянно засыпали вопросами по этому поводу.

Политическая полиция вела наблюдения не только за «коммунистической дачей», но за всеми дачниками, прибывавшими с советским паспортом. Некоторые из них, приехав отдыхать на Рижское взморье, потом не возвращались в советскую Россию. Такие вызывали больше всего подозрений, и, как потом выяснилось, небезосновательно. Но об этом в следующий раз…

Подпись к семейному фото из архива Батулина П. В. :

Семья инженера путей сообщения и члена оценочной комиссии Московского городского кредитного общества Сергея Матвеевич Бобылева на даче в Ассерне в июне 1914 года: жена Екатерина Максимовна, дочери Мария, Ольга, сын Юрий, горничная и собака Томми. На Рижское взморье семейство ездило несколько сезонов перед Первой мировой войной. Люди, изображенные на фото, не подозревали, что жизненный путь некоторых из них подходит к концу. В 1917-м погибнет Юрий, а в 1919-м случайно попадет в облаву его мать, окажется на несколько месяцев в тюрьме(по «делу Добрармии Московского района»), умрет вскоре после освобождения.

Фото предоставлены юрмальским городским музеем.

Юлия АЛЕКСАНДРОВА.

Подробнее читайте на vesti.lv ...

89 +