фото показано с : vesti.lv

«Лето шло, и золотая осень сверкающими брызгами рассыпалась по взморским садам. Тихим и рокочущим было взморье в этом году, без обычных праздников, конкурсов красоты и нарядных дачников. Советские дачники резко бросались в глаза на декоративном фоне вилл.

В одной из них работал НКВД», - так описала лето 1940 года рижская писательница Ирина Сабурова в своем романе «Корабли Старого города».

Сбежать от холеры

С самого начала своего существования дача была для горожан не только домиком для беззаботного летнего отдыха, но и убежищем. Убегали на дачу от городской пыли и грязи, от семейных и служебных неурядиц, от эпидемий холеры. Толщина стен и надежность замков не играли никакой роли. Важным было само место - загородное, где, с одной стороны, спасал жизнь свежий воздух, а с другой - порванные связи с городом и его обитателями. Для рижан дачи становятся таким убежищем уже в XIX веке, когда туда бежали от эпидемий холеры 1831 и 1892 годов.

Угроза холерной эпидемии была актуальна вплоть до 1910 года, когда, по сообщению июльского номера газеты «Рижский курорт», кондуктор поезда Петербург - Рига г-н Виткуль был доставлен в больницу с симптомами этого заболевания. Через несколько дней помещается сообщение, что в Риге, Вендене, Валке, Зегевольде, Двинске, то есть на всем протяжении Риго-Орловской и Северо-Западной железных дорог предприняты срочные меры: оборудованы холерные вагоны и бараки, чтобы не допустить зараженных пассажиров вглубь Прибалтийского края. К счастью, через две недели кондуктор выздоровел и приступил к работе, а других случаев заболевания в Риге обнаружено не было.

В 1940-1941 годах дачи Рижского взморья становятся уже убежищем не от холеры, а от другой смертельной опасности - репрессий и арестов. В загородном поселке, особенно если спасаться не на своей даче, а на чужой, можно затеряться, спрятаться, убежать от преследователей, а если повезет, то и от судьбы. Судя по немногим воспоминаниям, которые оставили русские рижане, аресты начались практически сразу, как вошли советские войска, и многие оставались на дачах даже осенью.

Слухи опережали аресты

«У меня было достаточно причин опасаться ареста, поэтому я не особенно стремился в Ригу. Хотя и на даче было одинаково опасно жить, в этом я убедился на примере арестованных на дачах товарищей», - писал журналист Генрих Гроссен в своей книге «Жизнь в Риге». Гроссен жил на даче в Лиелупе, около реки. Там же, но ближе к морю, проживал латышский генерал Балодис. Генерала с женой арестовали на даче уже в начале августа 1940-го. Аресты совершались ночью, фамилии арестованных в газетах не сообщались. Неудивительно, что по городу поползли самые фантастические слухи. Странное дело, слухи опережали аресты. Все говорят, что человек арестован, а он спокойно себе живет и даже ходит на работу, с возмущением опровергая сведения о своем задержании. А через несколько дней действительно оказывается в тюрьме.

«Так получилось с известным педагогом Елпидифором Михайловичем Тихоницким, про арест которого говорили за 10 дней до действительного ареста, - пишет Гроссен. - Так было с Борисом Меркуловым, педагогом и лектором, слухи об аресте которого опередили факт на четыре дня. Так было с Иваном Никифоровичем Заволоко, педагогом и старообрядческим общественным деятелем, арест которого слухи опередили ровно на две недели. После уже стали высказывать предположения, что какая-то «невидимая» личность, хорошо знающая общественное и политическое прошлое жертвы, пускала про нее слухи о преждевременном аресте, дающие сигнал кому следует, что такого-то действительно надо арестовать».

В начале августа арестовали полковника Сергея Коренева и педагога Бориса Меркулова. Оба жили на дачах в Майори. Полковник Коренев - участник Русско-японской войны, дежурный генерал Двинского военного округа во время Первой мировой войны, после Февральской революции - член Чрезвычайной комиссии, расследовавшей дела бывших царских министров, а в конце 1918 года - консультант главного военно-судебного управления Латвийской армии. После выхода в отставку занимался учительской и общественной деятельностью - был председателем Рижского русского общества. Борис Меркулов служил в армии Деникина, после войны преподавал русский язык в школах Латвии, состоял членом Русской народно-трудовой партии.

Интересно, что сразу после установления советской власти в Латвии оба попытались встроиться в новые условия. Не из корыстных соображений - из идейных, считая, что советская власть - это прежде всего «русская власть», что каждый русский должен работать с этой властью, иначе он не русский человек. Коренев хотел сблизить местное русское общество с новой властью, не замечая, что его назойливость выглядит подозрительно. Он ходил к российскому полпреду и в Центральный комитет партии - его не принимали, восторгался сталинской Конституцией, советуя всем ее прочесть, даже пригласил в гости двух соседей - советских офицеров.

Гости пили-ели, Коренев говорил о том, что за пределами России тоже живут русские люди, что не надо делить их на два враждующих лагеря, что все русские - братья и главное - это Родина, великая Россия. Через пару дней вечером к нему на дачу пришел человек и стал спрашивать о какой-то гражданке, проживающей в этом доме, о том, где сейчас хозяин. Поспрашивал и ушел. В полночь явился снова, уже не один. После обыска Коренев был арестован.

Арест Меркулова проходил по той же схеме. Он активно посещает заведующего отдела прессы советского полпредства и представителя ТАСС Емельянова, пытаясь того убедить создать истинно русскую газету, а потом к нему на дачу приходит человек, спрашивает про гражданку и про хозяина. Жена Меркулова говорит, что хозяин дома спит после купания. Человек уходит и возвращается ближе к ночи в сопровождении двух коллег. Начинается обыск, потом производится арест.

Генрих Гроссен хорошо знал и художника Николая Богданова-Бельского, который сделал головокружительную карьеру от простого крестьянского мальчика, пасшего гусей, до академика. Гроссен предложил художнику записать его воспоминания, и тот согласился. Мемуары были закончены, отданы машинистке, но летом 1940 года Николай Петрович под влиянием своей жены «стал уничтожать «улики» своего антибольшевистского настроения» и попросил Гроссена сжечь черновики его воспоминаний. Свои два машинописных экземпляра он закопал в саду на даче, потом этого ему показалось недостаточно - бумаги были вырыты и сожжены. С болью в сердце Гроссен сжег и черновики - 14 толстых тетрадей, которые сегодня могли бы многое рассказать нам об этом замечательном художнике, эмигрировавшем в Латвию из России.

Укрытие в Приедайне

А вот семья бывшего царского и белогвардейского полковника Стахия Никифорова по собственной воле бросила свою рижскую квартиру и спешно переехала на дачу в Приедайне еще в мае 1940-го - за месяц до судьбоносных событий. Воспоминания оставила дочь полковника Тамара Никифорова. Ее предки и со стороны отца, и со стороны матери, урожденной Бобровой, поселились в Риге во второй половине XIX века и принадлежали к числу богатых купцов. Их рижские фирмы после краха Российской империи хоть и потеряли былой размах, а то и закрылись, но имевшаяся недвижимость в городе и на взморье позволяла безбедно существовать.

Весной 1940 года полковника Стахия Никифорова вызывали в германскую комиссию, которая завершала репатриацию балтийских немцев. Как пишет Тамара Никифорова в своей книге «Баржа на Оби», «отец в предвоенные годы работал бухгалтером в немецкой фирме, торговавшей мотоциклами, и его офицерское прошлое и политические взгляды не могли не быть известны его работодателям». Ему, как и многим русским офицерам, предложили сотрудничество с рейхом, предупреждая, что в самое ближайшее время в Латвии будет установлена советская власть и всех бывших белогвардейских офицеров неминуемо ожидают репрессии. Некоторые эмигранты согласились. Уехал, к примеру, Генрих Гроссен, имевший немецкие корни. Полковник Никифоров отказался, объяснив, что он «воевал против кайзеровской Германии и никогда не был и не может быть предателем России».

Однако после этой беседы Никифоров уже не сомневался, что «ожидать можно только худшего». Но спрятаться было негде. Разве что на даче искать не станут, а если и станут, то не сразу. Домик в Приедайне построили в конце 20-х годов, купив участок земли с заброшенным садом и сгоревшей во время Первой мировой войны дачей. Переезд на дачу в 1940 году был самым настоящим бегством, со всеми сопутствующими ему хлопотами и обстоятельными, продуманными сборами. Семья полностью освободила свою рижскую квартиру, отдав мебельные гарнитуры, книги, посуду, картины на хранение знакомым, а летний дом полковник стал спешно переоборудовать, установив водопровод с электронасосом, колонку для подогрева воды, ванну. Сделали даже продуктовые запасы черных сухарей, баранок, сахара и топленого масла.

Расчеты Никифорова были поразительно точными: не успели перебраться на дачу, как «худшее» и наступило. Полковник даже увидел это своими глазами - вечером 17 июня ему с трудом удалось пробраться к поезду сквозь возбужденную толпу на привокзальной площади, которая приветствовала советские танки. Вскоре началась национализация собственности, и его мать, лишившись собственного дома на улице Блауманя, переехала жить к сыну на дачу. Каждый день, возвращаясь с работы, полковник рассказывал об аресте кого-то из знакомых.

Однако все события, происходившие в большом городе, пока не затронули дачу. Она была словно остров в бушующем вокруг нее море, и люди, укрывшиеся на этом острове, продолжали вести привычную мирную жизнь. С точки зрения 12-летней Тамары лето текло «по-прежнему спокойно, солнечно. Я поливаю цветы, катаюсь на лодке, купаюсь». С наступлением осени обитатели дачи тоже не прервали свои связи с городом: отец ездит на работу, а Тамара с младшей сестрой в школу. Совершая эти ежедневные поездки в город, они будто перемещаются из прошлого в настоящее: встают на рассвете, на станцию идут через туманный лес, а машиной времени для них является пригородный поезд, «нездешность» которого усиливает то, что он состоял из «очень оригинальных старинных вагонов, напоминавших экипажи».

«Экипаж» доставляет девочек в город, в школу, где они окунаются уже в новую реальность, легко, впрочем, приспосабливаясь к переменам: занятия по Закону Божьему заменили физкультурой, появились новые советские учителя, вводятся пионерские галстуки. А вечером - снова поезд и возвращение в теплый уютный дом, где мама с бабушкой уже приготовили вкусный обед, где все вроде бы по-старому, как раньше. Иллюзия рассеивается в мае 1941-го, когда и тихая дачная станция стала плацдармом на подступах к Риге. По ночам, вспоминает автор книги, мимо дома шли танки, в соседнем лесу поставили палатки красноармейцы, а в конце мая из окна своего вагона-экипажа дети увидели скопление товарных вагонов на запасных путях станции Торнякалнс. Отец на случай бомбежки собирался рыть в саду ров для укрытия. Ров вырыть не успели.

Ночью 14 июня полковника и всю его семью, включая жену, двоих малолетних детей и старушку-мать, у которой от шока отнялись ноги, посадили в грузовик и отвезли к тем самым товарным вагонам. Спустя сутки их отправят в сторону Сибири. Как через много лет выяснила Тамара Никифорова, их семью в список депортируемых вписал знакомый крестьянин, с которым ее отец любил ходить на утиную охоту и который после установления советской власти стал участковым милиционером. Возможно, если бы не это, то Никифоровым удалось бы обмануть судьбу: вряд ли НКВД стал искать какого-то бывшего белогвардейца по пригородным дачам, тем более что через неделю началась война.

На улице Юрас, 49

Если воспоминания Тамары Никифоровой основаны на реальных фактах, то роман Ирины Сабуровой «Корабли Старого города» - текст художественный и автор может себе позволить эти факты трактовать по-своему. Роман Ирины Сабуровой считается единственным романом о «русской Риге» 20-30-х годов, и в нем под вымышленными именами выведены многие представители русской интеллигенции - журналисты газеты «Сегодня», актеры Русского театра, депутаты сейма. Сама Ирина Сабурова писала в журнал «Для вас», а ее муж, поэт Александр Перфильев, сочинял стихи, в том числе и для композитора Оскара Строка. Так что русскую творческую интеллигенцию Риги писательница знала хорошо.

Героиня ее романа названа странным именем - Джан. Она тоже журналистка, как и сама Ирина Сабурова. Роковую ночь с 13 на 14 июня Джан с дочкой Инной и няней Марусей тоже провели в Юрмале, но на чужой даче. Более того, автор поселяет свою героиню на даче НКВД, чтобы еще больше подчеркнуть абсурдность всего происходящего. Семью спасает друг дома - Натан Гельперт, которого приняли работать в НКВД переводчиком. Он предупреждает: «В городе делается что-то… грандиозная акция. Облава. Уходите, уезжайте скорее. Возьмите только самое необходимое, самое ценное или дайте мне на хранение, только не возитесь долго. Уезжайте, уходите…» - торопит он Джан, рассказывая, что здание НКВД пусто - в кабинетах никого нет, даже половина часовых «брошены в дело».

Когда Джан беспомощно восклицает, что бежать некуда, Натан предлагает ей ехать в Булдури, на Морскую улицу, 49. Там в саду дача НКВД. Дача сейчас пустует - чекистам не до отдыха. Как и Никифоровы, героиня покидает свой собственный дом в Риге. Его она приобрела буквально накануне прихода советских войск, воплотив свою давнюю мечту о белом доме в саду, как символе семейного очага. Уходя из своего гнезда, Джан бросает взгляд на икону, чтобы привычно перекреститься, и останавливается: «Тиканье часов перешло в сумасшедший визг… Любимая комната, собранная за всю жизнь, вот эти тепло и уют, мысли и вещи - перестали быть… И самое странное - ничего не жаль. Сразу все стало бессмысленным, ненужным…»

Молочный поезд, громыхая пахнущими коровником вагонами, поволок их на взморье. Прибыв по указанному адресу, они увидели сквозь пелену дождя большую двухэтажную дачу в глубине громадного сада. Чужая дача, с ее паркетными полами, коврами и диванами, кажется вполне уютной. Куда делись ее владельцы, Джан не задумывается. «Совсем как дома», - радуется героиня, забираясь на диван. Утром выглянуло солнце, и жизнь сразу стала выглядеть совсем по-другому, а дымящийся после ночного дождя цветущий сад кажется по-особенному прекрасным. Джан ходит как пьяная и торопится жадно насладиться всей этой красотой, «будто никогда еще не было весны и не будет никогда, и надо цвести и пить каждую каплю неба, каждую секунду».

Вскоре в этом саду происходит неожиданная встреча, которая сразу возвращает ее в реальность, показывая, что опасность совсем рядом, в соседнем доме, который, как и весь этот квартал реквизирован для отдыха сотрудников НКВД. Сосед - «молодой человек, лицо широкое, но довольно умное… Сапоги, синие бриджи и крепкая голая грудь. Советский, из второй дачи». Во время мирной беседы про лебеду и ревень он, отказываясь от предложенной сигареты, жалуется: «Перекуриваешься на работе… допрашиваешь шесть, семь часов подряд, ну вот и куришь одну папиросу за другой… Вчера всю ночь… устал просто!»

Вместо эпилога

Несмотря на всю ненадежность этого дачного убежища и опасное соседство, Джан удалось обмануть судьбу и избежать ареста. Она дождалась ухода советских войск и по разбомбленной дороге вернулась пешком в Ригу, в свою усадьбу. Вернулась на время - пока не пришлось бежать из Риги вместе с отступающей немецкой армией. Как и ее героиня, писательница Ирина Сабурова тоже покинула Латвию в 1944 году и обосновалась в Германии. Тем же путем уехал художник Богданов-Бельский, умерший в Берлине зимой 1945 года.

Сергей Коренев умер в ссылке в 1943 году. Борис Меркулов был освобожден из заключения в 1953 году, но только спустя одиннадцать лет смог вернуться в Ригу. Тамара Никифорова и ее сестра вернулись в Латвию 15 июля 1946 года: Министерству просвещения Латвии удалось провести беспрецедентную акцию, вернув из Сибири 1320 детей, депортированных вместе с родителями в июне 1941-го и оказавшихся после их гибели в детских домах. Мать и бабушка Т. Никифоровой умерли от голода через три месяца после прибытия в ссылку. Отец был расстрелян в лагере в мае 1942-го…

Юлия АЛЕКСАНДРОВА.

Подробнее читайте на vesti.lv ...

104 +