фото показано с : vesti.lv

Как отдыхали семьи архитектора Эйзенштейна, купцы Мандельштамы и ШутовыРижское взморье до Первой мировой войны - курорт общероссийский. И несмотря на это, здесь так и не стерлись социальные, национальные и профессиональные границы.

Каждая станция - это особый мир.

Немецкие бароны диктуют условия

К началу ХХ века даже в газетах писалось, что в Бильдерлингсгофе проживают рижские немецкие патриции, в Эдинбурге - богачи, в Майоренгофе - люди разных национальностей, в Дуббельне - евреи, в Карлсбаде и Ассерне - скромные учителя, священники, художники.

Отчасти это дробление Рижского взморья стало результатом привилегий, которые имели местные немецкие бароны: большинство земель от Ассерна до Буллена принадлежало барону Фирксу, а он запретил селиться там лицам еврейской национальности. В майорат барона не входили лишь земли в Дуббельне и Новом Дуббельне, поэтому евреи могли приезжать только в эти места.

Для русского купца построить собственную дачу на Рижском взморье тоже было проблемой. Немецкие бароны не продавали свои земли - только сдавали в аренду. Барон Фиркс выдвигал к тому же крайне невыгодные условия. Например, каждый наследник Фиркса освобождался от всех заключенных до него договоров и мог приказать арендаторам освободить землю и даже убрать постройки без какого-либо вознаграждения.

Владелец земель нынешнего Булдури барон Бильдерлинг, как пишет латышский историк Петерис Белта, тоже сдавал земли в аренду, но только немцам. Вот почему в этом поселке все было чинно-благородно: спать ложились рано, пансионы и концертные залы строить запрещали, даже рынка и кинематографа долго не было.

Неудивительно, что собственные дачи имели немногие. В проспекте «Рижское взморье» 1910 года среди рекламных объявлений встретилась реклама пансиона г-жи Савельевой в Ассерне, в котором указано, что это «собственная дача», существующая с 1890 года. Но большинство состоятельных людей предпочитали снимать дачи.

У барона Фиркса снимал дом даже немецкий барон Менцендорф, один из богатейших людей, чей великолепный рижский особняк сегодня занимает посольство Франции. Среди дачников встречаются и фамилии рижских русских купцов: Парамонов, Тузов и Колбасникова, Попов и Камарина.

В еврейском Дуббельне

Дача в Дуббельне связана с именем поэта Осипа Мандельштама. Десятилетний Осип приехал к своим рижским бабушке и дедушке в 1901 году. Те повезли внука на дачу. «Рижское взморье - это целая страна, - напишет позже Мандельштам в «Шуме времени». - Дачный размах Рижского взморья не сравнится ни с какими курортами. Мостки, клумбы, палисадники, стеклянные шары тянутся нескончаемым городищем, все на желтом, каким играют ребята, измолотом в пшеницу канареечном песке».

Осипу запомнились дырявые деревянные тротуары в одну-две доски. Запомнились «игрушечные поезда, набитые «зайцами», прыгающими на ходу, от немецкого чопорного Бильдерлинсгофа до скученного и пахнущего пеленками еврейского Дуббельна». Запомнились латышские рыбаки, которые сушат и вялят плоскую камбалу. И даже барон Фиркс с моноклем в глазу фигурирует в воспоминаниях поэта, словно мальчик воочию видел всемогущего хозяина Рижского взморья, разделившего свою землю на чистую от евреев и нечистую, из-за чего они вынуждены были и на курорте создать свое «дачное гетто».

Для будущего поэта дача наполнена и переполнена прежде всего звуками. Это детский плач, фортепианные гаммы, стоны пациентов бесчисленных зубных врачей, звон посуды маленьких дачных пансионов, крики разносчиков, а также музыка, которую исполняют бродячие оркестры, состоящие из трубы, кларнета и тромбона. Бродячие музыканты бродят по сосновым перелескам, играют фальшиво, их прогоняют, и они шагают дальше. Зато симфоническая музыка в концертном зале стала для мальчика потрясением. Мандельштам открыл на Рижском взморье Чайковского и полюбил его на всю жизнь - «до болезненного исступления». Он часто рвал свою матроску и царапал руку, пробираясь «зайцем» к раковине оркестра, который был огражден колючей проволокой. Оркестр захлебывался Патетической симфонией, и десятилетний мальчик «тонул в ней, как тонул в Балтийском заливе».

В шумном и весёлом Майоренгофе

В том же 1901 году лето на взморье проводил будущий кинорежиссер Сергей Эйзенштейн, но у Оси и Сережи не было никакого шанса встретиться. Во-первых, Ося старше на семь лет, так что Сережа в ту пора - совсем кроха. Во-вторых, дед Оси - небогатый купец первой гильдии, а отец Сережи - главный архитектор Риги. В-третьих, рижский архитектор Михаил Осипович Эйзенштейн, хоть и еврей, но крещеный и женатый на русской, поэтому отдыхает не в убогих хибарках еврейского Дуббельна, а в самом центре - в шумном и веселом Майоренгофе.

Знаменитый архитектор тоже не имеет собственной дачи. В воспоминаниях Сергея Эйзенштейна осталось даже имя владельца дачи, которую снимали на лето - «мясник господин Гартвик». Сергей - рижанин, поэтому отдыхает на даче каждое лето, и воспоминания его достаточно подробны.

Вот как выглядел дачный сад начала века: дорожки посыпаны деревянными стружками, да не просто стружками, а выкрашенными в кроваво-пунцовый цвет. Для контраста эти дорожки окаймлялись камнями, выбеленными мелом. Очень эффектно, учитывая, что и сами деревянные дачи по прибалтийской традиции чаще всего красили тоже в белый или серый цвет.

Дачное пространство Сергея Эйзенштейна тоже наполнено разнообразными звуками. Это не Чайковский, а граммофон «с громадным розовым ребристым раструбом», который хрипло поет незатейливую песенку: «Вот на стене огромный клоп, а я его по шапке хлоп!» Это и голоса уличных торговцев, сливающихся в привычное тогда триязычие: «Занебудки - цветы, занебудки!» - кричит старуха-латышка, продавая букет незабудок. Следом - голос торговца воздушными шарами: «Шарики-баллончики- Luftballons!»

Летом 1904 года на дачу приезжает младший брат отца, дядя Митя - «красивый бравый офицер с восхитительно изогнутой блестящей шашкой». Он приезжает попрощаться перед отправкой на Русско-японскую войну. А на соседней даче живет молодая стройная женщина, чей муж тоже на фронте. Она выходит в сад в экзотическом наряде, который поразил мальчика - в кимоно нежнейших голубых и розовых тонов с развевающимися рукавами, в одном из которых дама носила крошечного щенка.

Судя по мемуарам Сергея Эйзенштейна, дачники Рижского взморья баловались домашними театрами, как это делали русские дачники Москвы и Петербурга. Ведь для русских главное - общение, а где можно вволю пообщаться, как не на отдыхе, вовлекая в свой круг друзей, знакомых и соседей.

Летом - именины одной из кузин Сережи. В этот день устраивается иллюминация сада и любительский спектакль. Назывался спектакль «Денщик подвел» - водевиль про находчивого денщика и туповатого генерала. Это был самый первый виденный Сергеем спектакль, и он испытал восторг и немного страх - увидев нарисованные углем усы дяди Лели - младшего брата маменьки.

Летом 1912-го, уже после развода родителей, мальчик с отцом вновь поехал на дачу. Гости больше не приходят: гостей всегда приглашала мама, и практически все они были ее знакомыми или родственниками. Отец теперь снимает не дачу, а комнаты в пансионе фрау Коппитц. Однажды летом в этот пансион приехала семья известного московского врача Штрауха, в которой было несколько детей. Сын Максим оказался сверстником Сережи. Дачное знакомство переросло в дружбу, которую оба пронесут через всю жизнь.

Максим впервые увидел Сергея сидящим в саду за столом. Мальчик с большелобой стриженой головой рисовал тушью в большой тетради. Он обладал недетской усидчивостью и мог так просиживать целыми часами, рисуя без устали лица, фигуры, целые сценки. Однажды на столе в саду Сережа смастерил такое сложное и замысловатое сооружение из песка, камней и веток, что даже взрослые поразились его фантазии.

Попадая в Ригу, мальчики тянули родителей в магазин «Фирэк», где продавались комплекты оловянных солдатиков: пехота, кавалерия, даже бедуины на верблюдах. Потом все это раскладывалось в саду на большом столе, и начинались сражения. А еще играли на даче в индейцев - сказалось увлечение Фенимором Купером: узнав, что на кухне готовят птицу, мальчики выпрашивали у повара перья ощипанных уток, гусей и индюшек, чтобы смастерить из них головные уборы. Затем они с визгом носились по лесу, изображая индейцев и сражаясь с мальчишками из соседнего пансиона, и главарем там значился «отчаянный головорез с широко оттопыренными ушами».

Приехав в очередное лето на взморье, Максим рассказывает Сереже о спектакле «Синяя птица», который видел в Москве в Художественном театре. Он предлагает Сергею и сестрам поставить такой же спектакль на даче. Сергей играл роль Огня - махал красной тряпкой, яростно фырчал и шипел, изображая огненную стихию. Зрителями стали жители соседних дач. Посещение было бесплатным, но существовало одно забавное условие: зрителям не разрешалось уходить во время представления.

Детский спектакль имел успех. Следующим летом мальчики обнаружили в дачном сарае старую коляску и решили: надо ставить «Коляску» Гоголя. Сергей стал постановщиком и исполнил роль генерала, а Штраух играл молодого помещика. Затем наступило увлечение цирком: мальчики изображали и людей, и зверей. Поразительно, но позже не только Сергей станет знаменитым кинорежиссером, но и Максим - знаменитым артистом. Он был первым, кому довелось создать на сцене образ Ленина. Так что дачное увлечение театром сыграло в их жизнях решающую роль.

Среди богачей в Эдинбурге

Еще одна дача на Рижском взморье - русского купца Игнатия Шутова. В отличие от съемной дачи и пансионов Эйзенштейнов, у купца собственная дача в Эдинбурге, в элитарном районе, где обитали «богачи». Купец не только богат, но и уважаем, так как является фактическим собственником всех акций русской газеты «Рижский вестник», председателем общественных организаций «Русский клуб» и «Третье общество взаимного кредита».

Воспоминания о детстве на этой даче оставил внук купца, Борис Йордан. В этих воспоминаниях нет любительских спектаклей, нет ничего специфически русского - ни иконы, ни самовара на веранде купеческого русского дома. И все же дача русского купца отличается от соседних дач, а соседи весьма примечательны. Оба - промышленники, один - латыш с немецкой фамилией Морберг, другой - лесопромышленник Ломани с русско-немецко-итальянскими корнями. Рижская элита в начале ХХ века вполне интернациональна, отношения между соседями - дружеские, но как отличаются их дачи!

Дом купца Шутова хоть и просторен, но одноэтажен. Дом Морберга - настоящий замок с зубцевидными башнями, в котором есть хозяйственные постройки, оранжерея, где выращивались цветы, фрукты и овощи, а также великолепная конюшня - хозяева любили ездить верхом по пляжу и лесу. Не дача, а поместье.

На русских дачах той поры не было огородов - времяпрепровождение было исключительно праздным, поэтому в большом саду Шутова на лужайках резвились дети, играя в крикет и «гигантские шаги». Морберги были бездетными, и в их саду некому было играть в индейцев. Для Бориса соседний замок Морберга был привлекателен своей конюшней: «Я ежедневно торчал в его конюшне, и там меня всегда искали; я был дружен со всеми кучерами, да и хозяева бездетные Морберги меня отлично знали!»

Еще более добрососедские отношения установились у русской купеческой семьи с итальянским промышленником Ломани, в семье которого росло целых десять детей. Так, двое сыновей промышленника стали закадычными друзьями Бориса, две старшие дочери - подругами его сестры, а младшая дочь - подругой младшего брата. Последующие исторические события разбросали детей Ломани и внуков Шутова по разным странам и континентам, но они поддерживали отношения до старости.

«Моими любимыми занятиями в детстве на даче у дедушки были война и строительство», - признается Борис. Неслучайно его вскоре отправили учиться в Пажеский корпус. Он описывает, как вместе с братьями Ломани и несколькими приятелями с соседних дач составили вооруженный отряд, смастерив деревянные щиты, ножи, топоры, пики. «Враги» - команда мальчишек из соседнего Майориенгофа.

Будь Сережа Эйзенштейн и Максим Штраух постарше лет на пять, и они бы непременно пересеклись с Борисом в этом сосновом лесу, который разграничивал оба поселка: «Пробираясь между деревьями и кустарником широкой лавой или цепочкой, мы производили внезапные нападения на наших врагов, разоряя их «индейское» убежище в лесу, унося в качестве трофеев их оружие».

Дача Морберга, на территории которой в советское время находился популярный бальзам-бар, не так давно открылась для посетителей. Сегодня это имущество Латвийского университета, которому завещал свою недвижимость один из богатейших людей Лифляндии. А вот одноэтажный дом купца Шутова не сохранился - то ли на его месте выстроили другое здание, то ли снесли, чтобы построить типовой блочный дом, где сейчас находится центр диетологии. Но лес позади этих дач кажется нетронутым, правда, детских голосов и «индейских» хижин там уже не видно и не слышно.

Дача для бедных детей

Во второй половине XIX века выезд на дачу стал неотъемлемой частью жизни горожан. Однако семьям рабочих была не по карману даже самая дешевая комнатка на взморье. Их дети росли в городских трущобах, часто даже не выезжая за границы города. Специально для таких детей под Москвой и Петербургом стали создаваться так называемые летние колонии, которые открывали богатые купцы и промышленники.

Русские купцы Риги тоже не отставали: детская колония в Новом Дуббельне (Яундубулты) появилась в 1886 году. Колония была создана «Рижским Русским Благотворительным обществом»: купчиха Александра Камарина дарит обществу свою двухэтажную деревянную дачу в Новом Дуббельне, а купец Иван Мухин рядом с этой дачей строит еще один двухэтажный дом и просторную столовую, а также выделяет деньги для обустройства и содержания детей.

Летняя колония просуществовала до Первой мировой войны. В 1923 году «Рижское Русское Благотворительное общество» сумело вернуть дачи и через несколько лет возобновить работу детской колонии. Как и раньше, деньги на отдых русских детей выделяли местные купцы и промышленники, а также государство.

Дачи детской летней колонии находились на улице Стрелниеку, 42. Земельный участок занимал площадь 3642 кв. метра. Дома купцов Камариной и Мухина сохранились до сих пор, поскольку в советское время детская колония превратилась в пионерский лагерь им. Ю. Гагарина.

Факт

В начале ХХ века Рижское взморье переживает пик своего расцвета. Судя по газете 1910 года, из Риги до взморья ежедневно курсирует 40 поездов, полиция ежегодно прописывала по 300 паспортов, и среди гостей имеется целых 500 иностранцев. Прописка была обязательна: гостям курорта выдавался вид на жительство. Все они, включая детей старше 10 лет, платили по рублю «курортного сбора»: деньги шли на содержание местной полиции.

Взморье не узнать, пишут журналисты: за последние тридцать лет оно необычайно расширилось, появились не только новые улицы, но целые поселки. К примеру, между Дуббельном и Карлсбадом еще недавно был лес, а теперь вырос поселок Новый Дуббельн. Сами поселки тоже слились, образуя одно большое дачное место на 18 верст. Не только центр взморья имеет развитую инфраструктуру, но и в отдаленном Карлсбаде построены парк, курортный дом, ресторан и рынок. В Дуббельне и Майоренгофе каждый день проходят симфонический концерт и «опереточные представления».

Дачи можно выбрать на любой вкус: комната с верандой за 50-60 рублей в сезон, дом из 15 комнат за тысячу, комнату в пансионе за 30. Больницы своей на взморье нет, но есть зубные врачи, фельдшеры и акушеры, аптеки, массажисты и даже учителя для подготовки детей в школы и для обучения музыке. В специальной конторе нанимается при желании и прислуга. Продукты можно приобрести в магазинах, лавках, у разносчиков. Рынки в Карлсбаде, Дуббельне, Майоренгофе и Бильдерлингсгофе работают ежедневно. Молочные продукты доставляются местными крестьянами прямо на дом. Свежую и копченую рыбу можно купить у рыбаков на берегу моря, клубнику - в Карлсбаде и Ассерне у производителей (в этих поселках имелись целые плантации, а ягоды вывозили вагонами в Санкт-Петербург).

Активно пропагандируются спортивные мероприятия «для укрепления организма и развития мускулатуры»: плавание, посещение манежа для верховой езды и «лаун-теннисной» и крокетной площадок, прогулки на яхтах, катерах и лодках, а также катание на велосипедах.

Купание в море проводится по науке: первое купание разрешено не ранее двух суток после приезда. Не рекомендовано купаться натощак. Войдя в воду, надо сначала облить голову водой, а потом быстро погрузиться всем телом. Находиться в воде можно не более пяти минут. Холодные купания «освежают и оживляют», их «прописывают» для лечения нервных болезней, простуд и зябкости у детей, от английской болезни (рахит) и золотухи. Имеются и ванные заведения, где предлагаются теплые купания с примесями экстракта из сосновых иголок, грязи, кислорода и углекислорода.

На Рижском взморье можно купаться и нагишом, и в костюме. Правда, в определенное время: мужчины без костюма купаются до 10 утра, потом женщины - до часу дня. После часу разрешено купаться всем, но в костюмах. Для обоих полов костюм одинаков: широкая рубашка с кушаком и шаровары не выше колен. Купаются с берега, с карет, въезжающих в море, а также с мостков, которые были протянуты до третьей мели (чтобы долго не идти по мелководью, а сразу плюхаться в воду). За соблюдением правил купания строго следили полицейские. Удивительное дело, эти правила купания на нашем взморье сохранилось до конца 30-х годов!

Юлия АЛЕКСАНДРОВА.

Подробнее читайте на vesti.lv ...

187 +