фото показано с : vesti.lv

Человек–хеппенинг, персонаж городского пейзажа — так впору называть рижского поэта и художника Владимира ГлушенковаЛатвийское общество русской культуры (ЛОРК) издало альбом «Ветка вербная» с графикой, стихами и переводами Владимира Глушенкова.

Скромным тиражом в 100 экземпляров. Уже поэтому альбом обречен стать библиографической редкостью.

Глушенков - фигура в латвийской культуре знаковая и во многом загадочная.

…Немолодой уже человек в растрепанной бороде с проседью, но при котелке и белом кашне, в белых же нитяных перчатках, с круглыми очками, сползающими с носа, то буквально ползком по мартовскому асфальту и холодной мартовской земле - через неделю Вербное воскресенье, то пешком, толкая перед собой видавшую виды детскую коляску с непонятным, на первый взгляд, скарбом, движется от парка Победы с заходом в парк Аркадия к озеру Марупес. Человек в котелке с двенадцатью остановками считывает с помятых листов стихи. На пути, оторвавшись от мокрой земли, заправляется, заодно с задвинскими бомжами, спиртным, ползет или движется почти вприпрыжку дальше…

Художник

Это краткое описание кино-хеппенинга, диск которого вложен в аккуратный карманчик на обложке изданного альбома. Человек в черном котелке и при белом кашне - Владимир Глушенков собственной персоной. В лаконичном и содержательно емком предисловии к «Ветке вербной» историк культуры Борис Равдин перечислил ипостаси Глушенкова: живописец, сценограф, график, поэт, пейзажист-реалист, портретист. А также человек-хеппенинг и «персонаж городского пейзажа». Он же, как сказано в тезисах Равдина, автор нескольких работ для католических храмов Латгалии, приглашенный кардиналом Я. Пуятсом.

В альбоме с полсотни графических работ Глушенкова. С графикой его все более или менее понятно, она не требует специальной расшифровки неких тайных знаков и символов. Будучи рисовальщиком от бога, Глушенков делает и очень точные уличные зарисовки - всмотритесь в его наброски детских и взрослых фигур, и рисует портреты друзей-знакомых, и просто запечатлевает движение.

В альбоме много как бы виньеток, названных Opus’ами (словосочетания «как бы», «словно бы» и тому подобные едва ли не обязательны, когда речь о работах Глушенкова, коль скоро однозначному толкованию они не поддаются). В этих Opus’ах можно, при желании, разглядеть все что угодно: обнаженные фигуры, диковинных зверей, деревья и листья, чьи-то руки-ноги-глаза-шляпы etc. И все это перевивается, перетекает одно в другое, составляясь в законченную и одновременно конца не имеющую композицию.

Хотя наличествуют и вполне традиционные рисунки Старой Риги, наброски фасадов знакомых зданий, портреты и просто детали будущих картин.

Поэт

С поэзией все намного сложнее. Процитирую опять же написанное Борисом Равдиным: «Стихи Глушенкова не менее живописны, чем его художественные работы. Глушенков - преимущественно поэт штриха, детали, словосочетания, строки, лишь изредка - строфы и более. Сплетение красок и мокрых звуков. И немного музыки, атонической, плюс какой-то внутритекстовой живописности. И неудержимое стремление разрушить стих, колом поставить строчку или пару строк…».

Точнее и лучше сказать трудно. Стихи Глушенкова, на взгляд обыкновенного читателя, без знаков препинания, нарушающие общепринятые правила грамматики и синтаксиса, загадочны и, как кажется, почти что уже и непостижимы. Но в них - гул. Гул и шепот. Времени, планеты Земля и просто земли, мыслей и чувств, порой явно на грани нервного срыва, запахов трав, теней и шорохов ночи… Продолжать можно до бесконечности, но для примера вот хотя бы одно стихотворение:

В Задвинье субкультуры пыль,

утрачен ключик предысторий

и по долинам

и по взгорьям

и все дворы полны крапив.

Забор косил,

глаза мозолил,

Калитки заперты на скрип.

Соседей тьма,

не просят соли.

Не выкорчевывались пни

(но это не играло роли).

Запущен стадион чудес,

эстрады видят сны гуляний,

мосты сожгут островитяне

и лягут в трезвость. Наотрез

защитных кутаясь сетями

ржаветь. И партизан петлями…

Владимир, кстати сказать, любил этот район и тамошних бомжей именовал апостолами Задвинья. И по-своему сам был городским «апостолом». Он, случалось, охотно рассказывал непонятливым, о чем его стихи. Рассказам этим верить можно было разве что понарошку, потому как в следующий раз он рассказывал о том же совсем-совсем другое - просто так в очередной раз ему подумалось, придумалось.

Свободный человек

Глушенкова теперь норовят записать в сюрреалисты. Может, оттого, что «чистых» сюрреалистов в наших краях как-то не народилось, а положить на стихи безусловную внутреннюю свободу вкупе с реальностью внимательного взгляда окрест и реальностью, близкой к сновидческой, вообще мало кому дано. У Глушенкова же свободы ЖИТЬ и ПИСАТЬ - что картины, что стихи - хоть отбавляй.

Хотя от сюрреалистов его «отводит» по меньшей мере одна существенная, на мой взгляд, особенность. В стихах Глушенкова столько души и боли, что ни о каком автоматическом письме, провозглашенном адептами сюрреализма, просто не может быть речи. Одни оголенные нервы.

Возвращаясь к хеппенингу, заснятому на видео… Ползком по мартовскому мокрому холоду Глушенков двигался на поклон к Ояру Вациетесу, поэту, любимому им наравне с другим поэтом - Александром Чаком. На поклон, как сам произнес, «со всей нежностью одинокого сердца». И читал на пути собственные избранные переводы из латышской поэзии, числом ровно в 12.

В конце заснятого хеппенинга идут титры. Названы, причем несколько раз, имена Вациетиса и Чака, самого Глушенкова, а также упомянуты городские голуби, Вольфганг Амадей Моцарт, актриса Мария Берзиня, прочие участники и зрители этого действа. Текст - на латышском. А среди латиницы почти незаметная, как бы упрятанная в текст, строка кириллицей: «Я хочу быть понят и т. д. ».

Может быть, Глушенкова, которого нет среди нас уже семь лет, и город по нему явно скучает, поймут сегодня. Кто-то да поймет.

Людмила НУКНЕВИЧ.

Подробнее читайте на vesti.lv ...

151 +