2017-6-22 13:15 |
76 лет назад 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война 87-летней блокаднице Ганне Константиновне Гуриной на тот момент было всего 11 лет. «Было страшнее, чем на войне!» - говорит в интервью газете «СЕГОДНЯ» Ганна Константиновна, которая пережила первые, самые ужасные 300 дней блокады Ленинграда.
О тех страшных месяцах наша героиня с украинскими корнями не может вспоминать без слез. Во время эмоционального повествования она не раз останавливалась, чтобы перевести дух. А потом, глубоко вздохнув, снова продолжала свой нелегкий рассказ. «Чтобы помнили», - отметила Ганна Константиновна.
Последнее мирное лето
- Я родилась 14 апреля 1930 года. Мой отец был научным сотрудником, а мать - врачом. Летом 1941 года мы с младшей сестрой Галей были на даче в местечке Лисино на берегу Финского залива. Там семьям с маленькими детьми давали комнаты для отдыха. Одну из них от института получил и мой отец. Мы жили с бабушкой, а родители и дедушка приезжали к нам на выходные. 22 июня как раз было воскресенье, поэтому мы пошли встречать их на станцию. А перед ней - большая площадь с репродуктором. Вот из этой «трубы» в полдень и объявили о том, что гитлеровские войска напали на СССР. Это был Левитан со своим знаменитым голосом. Мои родители были военнообязанными, поэтому тут же развернулись и отправились в Ленинград. Беззаботное лето закончилось…
Помню, как тогда над головами постоянно пролетали наши самолеты в сторону фронта. Знаете, то, что мы пережили во время блокады, врагу не пожелаешь. Немцы обстреливали нас беспрестанно. Сначала они делали это с воздуха, а когда заняли Пулково, то установили там крупнокалиберные дальнобойные пушки, из которых стали очень педантично расстреливать город: сегодня один район, завтра второй, послезавтра третий… Мы уже по времени знали, когда начнется очередной обстрел.
Пулковские высоты - это целая цепь холмов, расположенных к югу от города. Как раз на вершине самой высокой, Пулковской, горы находится знаменитая обсерватория. С этой точки Ленинград был как на ладони. Снаряды постоянно летели с неба.
Кромешный ад
- Мы жили в Петроградском районе. Дома были очень старые, много деревянных. Но и в кирпичных зданиях были деревянные перекрытия. Так что стоило только попасть хотя бы одному снаряду, как выгорал целый квартал. Причем никто бушующие пожары не тушил, потому что некому было этим заниматься.
То, что я оказалась в живых, можно назвать настоящим чудом. Мы попали в настоящий ад. Хуже, чем на войне! Гарь, столбы пламени…
Совершенно негде было спрятаться. Мы очень боялись подвалов, потому что после очередной бомбежки люди оказывались в них заживо погребенными. Нашему дому очень повезло: перед ним упала бомба и не разорвалась. А вот соседние жилые здания оказались полностью разрушены. Немцы все пытались попасть в заводы и фабрики, но мазали. И бомбы сыпались на людей.
Напротив нашего дома был стадион Метростроя. На нем красноармейцы разместили батарею зениток, на которые целились фашистские бомбардировщики. Дети развлекались так: сидели темными вечерами и наблюдали за огненными трассирующими снарядами, которые отправлялись вдогонку за самолетами противника.
А потом наступила невероятно суровая зима. Она была аномально холодной: морозы доходили до 40 градусов. Дрова быстро закончились. Чтобы натопить печь, мы жгли мебель, книги. Народ ходил по улицам и ломал заборы. Затем на дрова пошли деревянные дома, а точнее, то, что от них осталось после бомбежек. Дети бегали за щепой. Мы ее тоже постоянно собирали.
Трупы укладывали штабелями
- 29 декабря 1941 года от голода умер дедушка, а 13 марта 1942 года - бабушка. Мы с 9-летней сестрой остались совсем одни, потому что мама была постоянно на работе в госпитале, а наш отец попал в туберкулезную больницу. Это его и спасло. А всех умерших заворачивали либо в простыню, либо в одеяло, либо еще во что-нибудь. Их свозили в специально отведенные дворы, где укладывали штабелями. Потом приезжали экскаваторы - трупы грузили в машины. Зрелище ужасное…
Я ходила на речку за водой, которую черпала из проруби. Запивали хлеб. Мы с сестрой получали по 125 граммов. Да еще нужно было подолгу стоять в очереди. Маме в госпитале давали чуть больше - 250 граммов в день. Но это, конечно, все равно крайне мало.
Мы не учились, поскольку все школы переоборудовали под госпиталя. Просто сидели по домам и ждали смерти. Даже не общались с друзьями и подругами. Не было сил.
Мы пережили с сестрой первые, самые страшные 300 дней блокады. Весной стало немного полегче. Люди начали выползать на солнышко, появилась зелень, народ принялся варить супы из одуванчиков и прочей травы. Настоящим деликатесом была крапива.
Очень востребованными были обои - их ведь раньше клеили с помощью муки. Отдирали куски и варили из них супчик. Кипятили также кожаные ремни. Потом появилась Дорога жизни, и нормы пропитания стали больше.
Из этого кромешного ада удалось уехать только в июле 1942 года. Нам и тогда очень повезло. Когда прибыли на Ладогу, на барже для нескольких семей не оказалось места. Люди и без того стояли вплотную. Тогда нас взял к себе на борт капитан одного из катеров, которые сопровождали баржи. На катерах стояли зенитки, которые стреляли в немецкие самолеты. К сожалению, все баржи тогда разбомбили. Сотни и сотни блокадников утонули прямо на наших глазах. Мы остались в живых только потому, что попали на катер.
Судьба не раз спасала
- А потом судьба нас опять сберегла. После Ленинграда мы хотели отправиться в Сталинград к сестре отца, тете Нине, однако в последний момент было решено поехать в Иваново под Москву, где жил брат отца. Затем мы узнали о настоящей мясорубке, которая произошла в Сталинграде. Если бы поехали туда, то наверняка бы все погибли.
Когда выбрались из Ленинграда, мама категорически запрещала нам с Галей много есть, хотя нас все пытались накормить. Мы сильно обижались. Плакали, просили сквозь слезы. Но мама разрешала съедать только буквально пару ложек. Она ведь была врач. Знала, что может случиться. А люди набрасывались на еду и умирали.
Дней через десять мы отправилась в Иваново. Правда, до него добирались целый месяц. По дороге нас тоже кормили, но мама и тогда нас все ограничивала. Я и потом, уже в мирные годы, всегда мало ела. Полпорции. И знаете, всю жизнь была очень стройной. Потому что ограничение вошло в привычку.
В Иванове мать сразу прибыла в военкомат. Ее направили в город Плес на берегу Волги, где она работала в госпитале. А я после войны хотела стать геологом, но в Ленинграде не было такого учебного заведения. Поэтому в 1947 году пошла в энергетический техникум, потом поступила в институт. Были выпущены сотни инженеров-гидротехников, которые разбрелись по всему Советскому Союзу.
Наша профессия оказалась чрезвычайно востребованной. Надо было как можно быстрее восстановить народное хозяйство. Строились фабрики и заводы, но не хватало электроэнергии. По всей стране возводились многочисленные гидроэлектростанции: Саяно-Шушенская, Красноярская, Иркутская, Калмыкская, Зейская и т. д. Увы, родители, сестра, муж и сын уже умерли. Сегодня я осталась совсем одна, - печально вздохнула Ганна Константиновна.
К сожалению, время неумолимо. Все меньше остается ветеранов Великой Отечественной войны, свидетелей тех лет. 22 июня 1941 года для них навсегда стал черным днем в календаре. Очень важно, чтобы об этом никогда не забывали их дети, внуки, правнуки.
Цитата
«Просто сидели по домам и ждали своей смерти».
Дмитрий МАРТ.
.Подробнее читайте на vesti.lv ...
