2016-11-27 16:30 |
История Латвии через судьбу отдельно взятого рода (Продолжение. Начало в номере газеты «Вести Сегодня Неделя» за 17 ноября с. г. ) Нас у дедушки с бабушкой четверо внуков.
Сейчас нам от 60 до 70 лет, и мы живем в четырех разных странах: Германии, во Франции, в США и Латвии. И вот заграничные родственники попросили меня написать о том, как наши близкие страдали от тоталитаризма. Вероятно, имелся в виду сталинский период. Но на самом деле им пришлось сталкиваться с дискриминацией по национальному или политическому признаку практически всю жизнь. Разные деспотические режимы, которые им довелось пережить, смертельно ненавидели друг друга, но механизмы воздействия на мыслящих людей были очень схожи…
Мирное время и революция
Из Либавы они уехали учиться. Дед окончил Юрьевский (Тартусский) университет, бабушка - Бестужевские курсы в Петербурге. Оба стали юристами. Для деда выбор профессии тоже был связан с идеологией. Он интересовался естественными науками, даже был уже зачислен в Томский университет на технологический факультет. Но в последний момент решил, что в революционное время важнее помогать преследуемым людям, а это позволяет профессия юриста.
Из-за отвлечения на революцию и службу в армии дед университет окончил только в 1910 году. В том же году учебу закончила бабушка. Поженились они еще в 1907, после университета поселились в Риге, деду удалось поступить в адвокатуру. Рекомендацию ему дал Петр Стучка - впоследствии руководитель Советской Латвии, недолго существовавшей в 1919 году. Так что революционные связи помогали и в карьере тоже.
Бабушка работать присяжным поверенным не могла: законы Российской империи не позволяли. В 1911 году родилась Лидия, в 1914-м - мой отец Юлий. Вскоре после этого из Риги пришлось уехать: началась Первая мировая война. Дед отправил семью в Москву, а в 1915 году уехал и сам. В этот год немецкая армия заняла Курляндию, фронт подошел к Риге.
В начале войны под депортацию попала совершенно аполитичная бабушкина мать, к тому времени овдовевшая: евреев, как неблагонадежных, выселяли из прифронтовой Либавы. Она оказалась в Боровичах Новгородской губернии. Хорошо, что в соседнем Питере жили дети, а то старушка пропала бы.
Примерно в это время дед близко познакомился с одним из наиболее выдающихся российских адвокатов Оскаром Грузенбергом. Не очень представляю, где это могло произойти, потому что Грузенберг жил в Петербурге. Но дед рассказывал, как ловко умел Грузенберг находить поводы для кассационных жалоб. Во время войны свирепствовали полевые суды. Они приговаривали к казни за небольшие преступления - солдатик подрался или загулял и не пришел в часть. Можно было в течение суток написать кассацию, найдя формальные ошибки в приговоре. Тогда в случае ее удовлетворения дело передавалось в гражданский суд, который давал разумное наказание. Таким образом Грузенберг демонстрировал молодым адвокатам, что их профессия реально способна спасать человеческие жизни.
В Москве дед опять стал активно заниматься политикой. Приближалась революция, удержаться было невозможно. Мне трудно судить о его партийной принадлежности - похоже, она менялась. В советское время нас учили, что между революционными партиями существовали непреодолимые разногласия. Тем не менее дед дружил и с большевиками, и с меньшевиками, и с бундовцами. Люди, фамилии которых мы знаем из учебников - Мартов, Дан, Сокольников, - были его личными друзьями. С теми из них, кто оказался в эмиграции, он продолжал общаться вплоть до начала войны.
Точно помню, что в 1917 году он был среди меньшевиков-интернационалистов. Меньшевики - это правое крыло российских социал-демократов. Они в большинстве своем поддержали и участие России в войне, и Временное правительство, которое пришло к власти в результате свержения царя в феврале. А интернационалисты - это небольшая фракция, которая выступила против войны, считая ее империалистической и чуждой интересам угнетаемых масс. Интернационалисты группировались вокруг газеты «Новая жизнь», которую редактировал знаменитый писатель Максим Горький.
Интернационалисты восприняли большевистский октябрьский переворот не столь враждебно, как прочие партии, и до поры сотрудничали с новой властью. Дед тогда был депутатом Московского совета. Вспоминал, что однажды Ленин раскритиковал проект резолюции, который он предложил.
Возвращение в Латвию
В 1920 году в Латвии поражением коммунистов закончилась гражданская война, и Советская Россия признала ее независимость. По условиям мирного договора разрешалось вернуться в Латвию всем, кто ее покинул в связи с мировой войной. Наши тоже решились уехать.
На возвращении настояла бабушка. В Москве они жили очень бедно, чуть ли не голодали. Неясно было, насколько в условиях революционного произвола могла пригодиться их профессия юриста. Хотя гражданская война и кончилась, репрессии против идеологических противников не прекращались, и их жертвой могли стать приверженцы любых политических течений, пусть и лояльных большевикам.
Тем не менее дед уезжать не хотел. Он не знал латышского языка и так и не овладел им свободно никогда. В отличие от всех наших родственников, он со знакомыми латышами говорил всегда по-русски. Своего друга Лутерса называл Ваней, а не Янисом. Но главное - он психологически был человеком империи, и маленькая Латвия казалась ему историческим недоразумением.
Время показало, что решение уехать было спасительным. Если культурная революция начала ХХ века коснулась всей бабушкиной семьи, то в дедушкиной она задела только двух младших сыновей - деда и его брата Роберта. Поэтому Роберт был особенно близок ему.
Роберт был архитектором, политикой почти не занимался, хотя одно время примыкал к меньшевикам. Этого хватило, чтобы он с 1922 года все время находился то в ссылке, то в заключении, пока не был арестован в 1937-м в Омске и заключен в лагерь в Красноярском крае, где и умер в 1943 году. О Роберте интересные воспоминания оставили его падчерицы. О трагической судьбе Яниса Лутерса я рассказывал выше.
В Латвии жизнь семьи сложилась очень благополучно. Они оба стали адвокатами, основав собственную контору. Она располагалась в той же роскошной квартире в центре Риги, где они жили. Доходы позволяли вести вполне буржуазную жизнь, отдыхать за границей, учить детей в частных гимназиях и потом в университете.
Интересно, что в образовании детей сказалась разница в культурной ориентации между дедушкой и бабушкой: любимица деда Лида училась в русской гимназии, а отца бабушка отдала в немецкую. Они и выросли очень разными: веселая восторженная тетка и педантичный скептик отец. Высшее образование Лида уехала получать в Париже и так там и осталась.
При этом они оставались людьми левых убеждений, принципиально не имевших никакой собственности: жили на съемной квартире зимой и на съемной даче летом. Круг их друзей составили семьи таких же благополучных еврейских интеллигентов-социалистов. Лида вспоминала, что дед ей говорил: «Пока я жив и работаю, можешь ни о чем не беспокоиться, я тебя прокормлю. Но на наследство не рассчитывай: у меня ничего нет».
Подробности читайте в новом номере «Вести Сегодня Неделя» с 25 ноября
.Подробнее читайте на vesti.lv ...
