2017-5-9 17:29 |
«Там, где расстреливали евреев, земля была живая», — вспоминает узница трех лагерей Людмила ТимощенкоВ канун 9 Мая нам захотелось рассказать о детях войны. Как они - тогдашние малыши - помнят то время? Как оно отпечаталось в их жизни и судьбах? А бывает так, что ребенок войны оказывается еще и малолетним узником концентрационного лагеря.
Такой человек - Людмила Николаевна Тимощенко. Даугавпилчанка, хабилитированный профессор педагогики, автор 200 научных работ, 21 учебника по русскому языку для начальных классов, знаменитого букваря и 20 книг на 8 языках. Эта женщина написала и на свои деньги издала книгу воспоминаний малолетних узников концлагерей «Дети и война».
Учителя с большой буквы, Людмилу Николаевну, знают и любят множество ее учеников - бывших и настоящих. По ее учебникам учились и до сих пор учатся тысячи детей. А к ней самой приезжают ученицы из Гулбене, Елгавы, Юрмалы, Даугавпилса. А еще к ней водят детей. Целыми классами. Чтобы дети понимали, что это была за война, помнили и рассказывали дальше - уже своим детям. Воспоминания очень простые, без пафоса и без купюр, во всей своей прямоте и обыденности разрывают душу. Просто почитайте и тоже постарайтесь запомнить.
«Я родилась 900-граммовой и умещалась на ладошке. Моя мама была верующим человеком. Все дети рождались по 3-4 килограмма, а тут вдруг такая я. Молодой врач, который помог ей выжить, сказал: «Ты зачем, мамаша, молишься, чтобы дочь умерла? Это же будет твоя кормилица». Так оно и случилось. У моей мамы в течение жизни было четыре инфаркта - и ни разу ее не взяли в больницу. Мне объясняли - смертников не берем. И все четыре раза я одна выхаживала ее дома. А ведь еще нужно было учиться в университете…»
Два кольца за ребёнка
- В Саласпилсе я едва не погибла, - рассказывает Людмила Николаевна. - Привезли туда мою маму с девятерыми детьми, я сама младшая. А вдобавок полудохлая, да еще и подхватила двухстороннее воспаление легких. В Саласпилсе был барак для больных детей, и мама собственноручно отнесла меня в этот барак. Возвращается. Подходит один латгалец. Он говорит ей: «Ты ненормальная? Ты зачем ребенка отнесла? Их из барака только на помойку выносят. Забери!» Мама говорит: «Тогда я вернусь и возьму ребенка обратно». Он ей: «А кто ж тебе его теперь отдаст?» А у мамы была веревочка с двумя кольцами на шее, которые она еще девочкой заработала у своей барыни в Орловской области, когда выращивала огурцы. Барыня была очень образованная и за работу давала всем мыло и сахар, а девочкам - дорогие колечки. Она говорила: вот когда вы вырастете, вам они пригодятся. И вот мама говорит этому человеку: «У меня есть два золотых кольца и крестик, тоже золотой. Он говорит: «Кольца возьму, а крест оставь себе». И пошел. Потом одумался, вернулся и говорит: «Если кто-нибудь меня увидит с ребенком, тут же и расстреляют. Иди сама. Если тебя увидят - ты мать».
Когда стемнело, мама пошла и вынесла меня из барака. А латгалец тот испугался. И на второй день, когда пришел транспорт и партизанские семьи и всех провинившихся увозили на нем в Резекне, этот латгалец решил от греха подальше убрать нашу семью и все так устроил, что нас тоже втолкнули в тот транспорт. Бараки надо было освобождать, потому что пригнали евреев…
Коля и котелок
- Мне, видно, не суждено было погибнуть. Из Резекне нас отправили в Болдераю… Там на улице Упес, 6, была фабрика, на которой работали моя мама и старшие девчата. Незадолго до освобождения Риги нас на паромах хотели отправить в Германию. Первые два парома с узниками потопили. А потом немцам, видимо, стало жаль топить свои баржи, и нас отправили узкоколейкой в Данциг - Гданьск. Там мама уже не ходила на работу, ей поручили смотреть за детьми.
Нас тогда осталось у мамы пятеро из девяти детей. Что с ними стало? Нет сил рассказывать… Брата Колю немец послал в 12 километрах от Данцига черешню нарвать. Ему дали котелок, и он пошел. Залез на дерево, стал рвать ягоды. И в это время случилась гроза, молния ударила прямо в котелок. Мальчик упал с дерева как сноп. Котелок было не вырвать из рук - все окаменело. Так, под этим деревом, мама вырыла яму и похоронила Колю вместе с котелком. Так что осталось нас пятеро. Из них я самая маленькая…
Немецкий ребёнок, еврейский ребёнок
- В Данциге поляк привозил харч. Картошечку доставляли уже помытую, одинаковую по размеру и ровно столько, сколько детей. Мама каждому давала по одной картошинке. У нее был ножик, и она надрезала ее нам, а мы прикладывали картошку к печке - как бы пекли. На другую сторону никто не переворачивал - съедали полусырую, просили еще. Кто-то говорил маме: ну дай ты еще своему ребенку! Но мама не давала. Говорила, Бог все видит: если я дам только своей дочке, получится не по совести.
Когда в 45-м нас освободили, то сказали: кто возьмет немецкого ребенка, поедет домой сразу. Немцы же побросали своих крошечных детей и бежали…
Маме оказалось мало своих детей. Она говорит мне: ты, Люся, самая маленькая, тебе нужен братик. У нас же в живых остались четыре девки, а пятый - мальчик. И вот нашлась тачка немецкая, туда посадили меня, и пошли мы с мамой смотреть деток немецких. Они стояли на каком-то помосте. А там им по кусочку хлеба дают. Видим, подходит маленький мальчик - отщипывает кроху и кладет в рот, потом опять отщипывает. Как птенчик… Я говорю маме: вот этого и возьмем. И мама его взяла.
А еще мы взяли еврейского мальчика. Вот как это было. Мой старший брат Шурка тогда рассказывал: там, где расстреливали евреев, земля шевелилась. Евреев гнали по насыпи - сначала мужчин, потом женщин, потом детей… В мужчин стреляли, в женщин - тоже, а в малышей не стреляли, их живьем прямо закапывали… Потому земля там живая была, ходуном ходила. И Шурка говорит нам: мы сбегаем с ребятами, посмотрим… И вот приводит Шурка одного мальчика, а у того на лице написано, что он еврей: характерный с горбинкой нос, черные кучерявые волосы. Лет пять ему было. Мама говорит: ох, постреляют всех нас из-за него. И тогда она ножницами, которыми овец стригут, срезала все его космы. Посмотрела потом на меня - я беленькая и кудрявая. Она и меня на всякий случай обстригла наголо. Но все равно боялась…
Мама придумала прятать еврейского мальчика в туалете, который регулярно посыпали хлоркой. Малышу давали какой-то еды, и дитенок прятался там целый день. На ночь мама приводила его в барак и прятала в корзине, а он пытался вылезти, задыхался там - особенно когда приходил толстый немец и садился на эту корзину. А после того, как нас освободили, о нашей семье и о том, что мы прятали еврейского ребенка, стали рассказывать. Эту историю узнал один военврач-еврей из Ленинграда и приехал к нам забрать мальчика. Сказал, что вся его семья - жена и дети - погибли в блокаду. А мы к тому времени привязались к Яшке - так его звали. Мама потом жалела, что не взяла его адрес…
Пешком из Данцига до Риги
- Взяли мы немецкого ребенка, а через два дня прибегает комендант лагеря. И говорит: кто взял немецких детей, верните обратно. Их немцы сами будут воспитывать. И другую кроху тоже у нас забрали. Мы по нему горевали долго. Тогда стало понятно, что нас домой не отправят. И мы поехали сами. Шли пешком из Данцига до самой Риги.
Едем по дороге - польский город, крест стоит. Под крестом можно спрятаться, передохнуть. Был апрель, вот-вот Пасха… Дождь, холод, никаких дождевиков или зонтиков, какой-то тряпкой накрывались, промокли до нитки. Мама подходит к какому-то дому, стучит: пустите ребенка обогреть, мы промокли, утром уедем. «Что вы, - раздается голос из-за двери, - утром я иду до костелу, ни за что». Так и не пустили. Мама не обижалась, время лихое, можно понять. И стали мы дальше сидеть под этим крестом. Мимо проходили русские солдаты: ты чего, мать, здесь сидишь? Да, говорит она, не пустили нас обогреться. Солдат пришел, начал автоматом в дверь колотить - сразу открыли. «Ой, я попозже до костелу пойду, заходите, конечно», - засуетилась полька. Даже кофе сварила. А я первый раз в жизни видела кофе. Утром мы рано встали и ушли.
У мамы в Риге была родная сестра, ее в Германию не посылали, потому что она была беременная. И мы поехали к ним, стали жить на Закюсале.
Выстрелы в мирное время
- Мамина сестра жила в доме, и мимо окон ходили люди. Меня сажали у окна. Помню, мамина сестра пошла на Двину полоскать пеленки. А я сижу у окна и вижу, что по улице идет полицейский, который был заместителем начальника лагеря в Данциге. Я его сразу узнала - он запомнился тем, что бил детей. Внезапно он повернулся и увидел ужас на моем лице. Пришла тетя Тамара с пеленками, и я ей все рассказала. Она решила, что я обозналась. Но я его отлично запомнила, ведь мне уже было шесть лет. Тетя побежала к соседям, к комендантам. Они говорят: ну, если он ходит свободно - значит, имеет на это право.
Тогда тетя мне сказала: если вдруг какая-то заваруха, ты сразу закатывайся под кровать. И вот этой же ночью под окном возня, будто когтями по железу. Тот человек все рассчитал, вычислил место, где я могу находится, и выстрелил. Но не попал. На второй день мама говорит: как же так, ребенка, пережившего войну, чуть не убили в мирное время! И после этого мы все собрались и уехали в Добеле, в совхоз. Туда и папа вернулся потом - оба стали работать на ферме.
…Впереди была полная невзгод, утрат, радостей и приключений большая жизнь Людмилы Николаевны. После войны она смогла стать учителем, да еще и обучила грамоте свою деревенскую мать. Были почести и награды. Людмила Тимощенко - обладательница редкого Ордена святого благоверного царевича Димитрия, Московского и Угличского чудотворца «За дела милосердия». А вручил ей этот орден сам Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II…
Татьяна СТРУГАР.
.Подробнее читайте на vesti.lv ...
| Источник: vesti.lv | Рейтинг новостей: 114 |
